Горячий и терпкий

      Только опустившись на жесткую поверхность софы, Рук почувствовал себя по-настоящему уставшим. Ноги безвольно остались опущенными на пол, а глаза блаженно прикрылись. Даже в лучшие времена он с трудом умещался на этом сидении в полный рост, но в такие моменты, как этот, когда мысли о любом лишнем движении заставляли страдать, Рук был счастлив уронить себя хоть куда-нибудь. Напряжение, скопившееся в теле, откликнулось легким жжением в мышцах, но прошло не так много времени, как оно отступило, оставляя после себя лишь приятное покалывание.       Когда он начал считать Маяк домом, Рук не помнил, с удивлением заметив, что стал ощущать его именно так. Спокойствие неба, умиротворение залов, безмятежная тишина коридоров — каждый метр казался родным. Возвращение в его стены наполнило тело тихой радостью. Глубоко вдохнув, он с протяжным выдохом наконец отпустил скопившееся в груди беспокойство.       — Не могу поверить, что мы нашли тебя, — не узнать этот голос было невозможно.       Чуть успокоившееся сердце вновь заколотилось с новой силой. Не сдерживая порыв, Рук подскочил, принимая сидячее положение и сразу встречаясь взглядом с Луканисом.       — Если честно, я тоже слегка удивлен, — прямо ответил Рук, не в силах отвести глаз от человека напротив.       — Я думал, что больше никогда тебя не увижу, — серьезность его тона неприятно кольнула под самые ребра, а взгляд больших темных глаз, не скрывающих печали, всколыхнул собственную не отпускающую тоску.       Тоску словно целую вечность преследующую его с самой первой их встречи. Тоску по несбыточному, манящему и желанному.       — Ой, прекрати, мы оба прекрасно знаем, что так легко тебе от меня не отделаться, — Рук сам бы ни за что не поверил своей кривой улыбке, но ирония, даже такая, всегда хорошо сглаживала неудобные разговоры.       Уверенными бесшумными шагами Луканис сократил оставшееся между ними расстояние. Неимоверным усилием воли Рук заставил себя остаться на месте и не ринуться навстречу. Не дать волю привычному и любимому способу выражению чувств.       — Рук…       От одного этого голоса и своего имени, произнесенного им, по телу прошлась опаляющая волна. Но когда идеально слитным движением Луканис опустился перед ним на колени, и так трепыхающееся сердце едва не захлебнулось окончательно. Рук бы обязательно предал этому значение, если бы не губы, мимолетно соприкоснувшиеся с его собственными и в один миг сделавшие неважным все, кроме них, горячих и терпких.       — Ты невыносим, — произнес Луканис с понимающей теплотой.       — Но в хорошем смысле? — трепыхание сменилось на трепет, густой напористой порослью заполнившем грудь.       Рук ничего не мог поделать с глупой полуулыбкой, не желающей сходить с лица, и, он уверен, делающей его похожим на слабоумного. Но если Луканис будет продолжать смотреть на него так же, как сейчас, взглядом, полным отчаянной нужды и тихой надежды, то он готов на такой позор.       — За это я тебя и люблю, — сообщили ему обыденным тоном, будто все это время в неведении оставался только Рук.       Даже если это очередная сотворенная Соласом галлюцинация, то Рук добровольно остался бы в ее заточении — в плену горячего дыхания у самых губ и прохладных ладоней на шее. Второй поцелуй настиг его также стремительно, как и первый, но в этот раз он был готов и встретил чуть раскрытые губы уверенным движением, не оставляя повода для сомнений.       Не разрывая поцелуя, Рук потянул все еще стоящего на коленях Луканиса на себя. Желание соприкоснуться с его телом заполнило все мысли. Происходящее все еще казалось мучительно сладким сном, тем самым, что преследовал его по ночам и оставлял в одиночестве перед самым рассветом, но тепло, исходящее сквозь ткань одежды и проникающее прямиком в ладони Рука, подсказывало, что на этот раз все реально.       В момент, когда Луканис полностью опустился на него, сливаясь с ним не только губами, но и таким правильным сейчас жаром, исходившим от тела, Рук испугался, что в самом деле лишится рассудка, утопая в насыщенном горьком запахе кофейных зерен, пропитавшем длинные темные пряди. Это стоило всего того времени, что он ждал, надеялся и не отступал. Гнал сомнения и страхи, оставаясь верным своим словам и поступкам.       Осмелев, Рук не спеша провел ладонью вдоль изогнутой линии спины, так остро желая углубить все такой же неспешный, почти невинный поцелуй. Прикосновения, за которые десять минут назад, он отдал бы полжизни теперь казались каплей в разбушевавшемся Недремлющем море. Проклиная свою поспешность, Рук все же поддался ей, аккуратно прикасаясь кончиком языка к влажной нижней губе Луканиса, прося разрешения на большее. И тут же пожалел. Приглушенный хлопок, пронесшийся возле уха, резанул по обостренным нервам, но не заставил отступить. Шорох расправленных крыльев на мгновенье отвлек внимание Рука; фиолетово-неоновые перья опустились полупрозрачной вуалью, отгораживая их от внешнего мира.       — Рук… — шепотом произнес Луканис, — Я думал… Думал, что уже никогда… — Рук и сам в этот момент не ручался за связность своей речи и лишь оставлял поцелуи на чужом лице, давая возможность Луканису высказаться, — Так боялся, что потерял тебя… — его прикосновение к уголку губ, и холодный кончик носа задевший щеку, на секунду заставили Рука прикрыть глаза, — Навсегда.       Осознание этого простого факта колкой прохладой охватило сердце. Для него время, проведенное в заточении, казалось быстротечным, обманчиво обычным, и то, что за пределами ловушки, оно пролетело еще быстрее, в первые секунды после услышанного выбило его из и так шаткого душевного равновесия. Луканис действительно думал, что Рук не вернется. И сколько бы еще длилось их хождение вокруг да около, если бы он не исчез, было неизвестно. Думать об этом не хотелось, особенно когда Луканис так близко и открыт, как никогда до этого.       — Я здесь, — единственное, что хотелось сказать, и наконец осознать самому, — с тобой, — Рук плавно переместил ладонь на впалую щеку и провел пальцами по тонкой коже, отчего Луканис прикрыл веки, ресницы на которых мелко дрогнули в унисон с крыльями, переполняя низ живота теплом, — и сделаю все, что ты попросишь.       Глаза Луканиса медленно открылись, и для Рука в мире остались только они, полные любви, нежности и чистоты.       — Поцелуй меня, — так же тихо произнес он.       Без лишних слов Рук подался вперед, ловя губы Луканиса своими, и на этот раз уверенно развел их языком, дурея от податливости. Переместив пальцы на его шею, Рук провел дорожку от позвонков до затылка, погружая их в гладкие пряди.       Луканис реагировал на каждое движение, прижимался теснее, сжимая рукой ткань рубашки, пока вторая замерла на шее Рука, на месте с бьющейся жилкой, и дарил ответные легкие поцелуи.       В какой-то момент и этого стало недостаточно, и, Рук ласково обхватив лицо Луканиса ладонью, слегка надавил на челюсть в немой просьбе разомкнуть зубы и впустить его глубже.       Прикосновение к горячему влажному языку пронзило все тело вдоль по спине острыми разрядами удовольствия, стирая из разума все страхи, оставляя только уверенность в своих действиях и желание доставить те же эмоции Луканису, чье тело мелко содрогнулась в его руках.       Неуверенное, чуть припозднившееся ответное касание хлынуло обжигающим потоком прямиком к члену, по инерции вынуждая Рука двинуть пахом в поисках дополнительного контакта. И найдя его в такой же твердости, Рук сам не сдержал дрожь, охватившую тело. Все, что было до Луканиса вмиг потеряло свою ценность, никакие, даже самые откровенные ночи, не шли в сравнение с одним этим поцелуем. Хотелось всего и сразу: ласкать, целовать, говорить, кусать, слушать.       — Рук… — выдохнул Луканис разорвав поцелуй, — что ты со мной делаешь? — спросил он, утыкаясь носом в его шею.       Обхватив Луканиса поперек поясницы, Рук плавно поднялся, удерживая их в объятиях, и удобней усаживаясь на сиденье. То, что он собирался сказать, он скажет только прямо в глаза.       — Люблю, Луканис, — и снова этот внимательный взгляд снизу вверх, от которого у Рука постоянно пересыхало в горле.       Луканис легко переместился на бедра Рука, плотно прижимаясь к нему животом и как будто одним своим действием похитил весь воздух в комнате. По-другому Рук не мог объяснить, почему у него не получалось сделать и вдоха.       Повисшую после произнесенных слов тишину нарушил негромкий шелест нависших над их головами иллюзорных крыльев. Маховые перья плавно опустились на спину Рука, вновь оставляя их в уединенной тесноте. Фиолетовое свечение отражалось на коже насыщенными переливами, очаровывая бликами и тенями. Рук потянулся свободной рукой к прозрачному перышку, кончиками пальцев нежно касаясь его краев, но когда палец предсказуемо прошел насквозь, не сдержал разочарованного вздоха.       — Ты снова ходишь по краю, — произнес Луканис ему в самые губы, — и мне снова это нравится, — за этот бархатный голос Рук был готов отдать вторую половину своей жизни. — Рук, — обратился он после паузы, прижимаясь головой к его плечу, — мне еще никто не говорил подобного. Это много для меня значит, — закончив говорить, он отстранился и посмотрел тому в глаза.       Вновь целуя его, Рук не мог уложить в голове, что такое возможно. По его мнению Луканис достоин всех существующих слов любви. Начиная с тех, коими признаются совсем юные смертные и заканчивая теми, что известны лишь божествам потерявшим ход времени. Не застрянь он в тюрьме Соласа, была бы у него возможность увидеть Луканиса таким? Рук не хотел знать. В этот момент ему было достаточно прижимать его к себе, ласкать спину и плечи, спускаться на бока, не переставать целовать осмелевшие губы, отдаваясь зеркальной ласке.       Потянувшись рукой к жилету, педантично застегнутому на все пуговицы, Рук замедлился на время, достаточное для отказа, и, не получив его, ловко расстегнул первую. За ней быстро последовали две остальные. К тому времени как Рук стянул тяжелую ткань с плеч Луканиса, собственная рубашка уже казалась сотканной из ядовитых лоз. Поспешив расстегнуть и ее, Рук потянулся к остатку своих застегнутых пуговиц. Привычка таскать полюбившуюся темно-синюю рубашку, почти нараспашку, сыграла на руку.       — Позволишь? — спросил Луканис, накрыв пальцы Рука своими.       — Конечно, — согласился он, — только тут почти нечего расстегивать, — неловко улыбнулся Рук.       — И все же.       Не спеша, Луканис провел пальцами по маленькой пуговице и вынул ее из прорези. Скользнул по струящейся ткани ниже, настигая следующую, пока Рук принялся за его одежду, отвлекая Луканиса от столь простого занятия, лаская при каждой удобной возможности чувствительную шею подушечками пальцев. Рук спохватился лишь, когда рука Луканиса замерла у пояса брюк, в которые была заправлена рубашка. Отложив снятый платок из тонкого шелка в сторону, он одним движением выдернул свою рубашку из пояса, и стащив ее через голову, так и не расстегнув до конца, отшвырнул на пол.       Когда он снова посмотрел на Луканиса, то не смог оторвать взгляда от его лица и изучающих, словно еще больше потемневших, глаз. Прикосновение прохладных пальцев к животу вернуло Рука в реальность. Аккуратная ладонь поднялась выше, прослеживая на своем пути каждую мышцу и впадинку, задержалась на груди, и, вдруг стремительно достигнув шеи, утянула Рука в очередной поцелуй.       Не отрываясь от жадных губ, подрагивающими от предвкушения движениями, он отстегнул уголок на воротнике Луканиса и принялся за сорочку. Сбитое дыхание оглушало, а все больше обнаженной кожи под ладонями творило с мыслями настоящую катастрофу. Рук мог поклясться, что в тот момент чувствовал на спине невесомые штрихи, оставленные эфемерными перьями, легкими, парящими касаниями будоражащими что-то настолько глубокое, чему он не находил названия.       Затерявшись в поцелуе, Рук с трудом нашел в себе силы отстраниться, чтобы избавиться от уже распахнутой сорочки, послушно соскользнувшей с плеч и оставившей Луканиса непривычно уязвимым.       Руку так много захотелось ему сказать, все то, что так долго копилось на сердце, не давало покоя и занимало в свободное время все мысли. Про все те вечера, что он проводил в одиночестве, надеясь, когда ни будь, суметь подобрать нужные слова. И когда невозможное стало возможным, когда образ из мечты находился прямо перед ним и смотрел на него с ничем неприкрытой теплотой в глазах, Рук обнаружил себя неспособным облачить это в слова. Грудь распирало от нахлынувшей нежности, не оставляющей места даже для собственных легких.       — Рук? — тихо позвал Луканис. — Что-то не так?       — Что? — непонимающе переспросил он, облизнув вдруг пересохшие губы. — Все так, просто… — успокаивающе поглаживая безупречно гладкую кожу на пояснице, Рук пытался найти объяснение своей заминке: — Не верится, что все происходит на самом деле.       — Мне тоже, — облегченно выдохнул Луканис и тут же задохнулся рваным вдохом, когда Рук поцеловал его в изгиб плеча.       Мокрыми разнузданными поцелуями спускаясь к ключице, он перестал думать о чем-то, кроме отзывчивого тела в своих руках. Растворяясь в ощущениях от мягкости кожи, ее запаха и вкуса, Рук понимал, что безвозвратно пропал.       Ширинка неумолимо напоминавшая о себе все чаще, плотными швами вонзалась в неспадающую ни на минуту эрекцию. Придерживая Луканиса за спину, Рук опрокинул их на сиденье, нависая сверху и продолжая выцеловывать охотно подставленную шею. Спускаясь ниже, упираясь ногами в дурацкий подлокотник, зацепил напряженный сосок, прошелся по нему влажным языком и нежно втянул в рот. Приглушенный стон Луканиса, и его руки запутавшиеся в волосах, сподвигли повторить это действие еще раз, но теперь Рук втянул сосок глубже, удерживая его внутри и лаская уже расслабленным языком.       — Это так… — произнес Луканис, прерываясь на поверхностные вдохи, — хорошо.       — О, уж я надеюсь, — с ухмылкой ответил Рук, выпуская сосок изо рта, напоследок прихватывая его губами.       — Продолжай.       Большего ему и не требовалось. Опускаясь все ниже, Рук наслаждался каждым сантиметром гибкого тела, упругих мышц и гладкой горячей кожи под собой. Ловил стоны, целовал, гладил, сжимал. Пьянел от запаха и вкуса, раскаляя желание и так, мечущееся , как дикий зверь в клетке, до предела. Достигнув брюк, и смело накрыв ладонью выпирающий из-под ткани член, Рук мягко сжал его по всей длине, влажно целуя кожу живота не скрытую поясом, прислушиваясь к учащенному дыханию. Застежка поддалась на удивление быстро, и Рук принялся стягивать с Луканиса брюки, который с готовностью приподнялся, облегчая процесс.       — Упс, — вырвалось у Рука, когда брючины оказались спущены с бедер.       — Что? — встрепенулся Луканис, поспешно приподнявшись на локтях.       От вида его лихорадочно блестящих глаз, припухших губ и растрепанных волос, Руку показалось, что живот заполнило бурлящей лавой. Ладонь дернулась к паху, сжав дрогнувший член в попытке хоть немного заглушить разрывающее тело возбуждение, что не укрылось от следящих за каждым его движением глаз.       — Ничего, тут это… — переместив на его оголенные бедра ладони, Рук не спеша провел ими к согнутым коленям, упираясь в голенища сапог, — Небольшая проблема, — и поймав расфокусированный взгляд, успокоил: — Дай мне минуту.       — Я могу сам, — подорвавшись, Луканис потянулся к одному из сапог, но был остановлен твердой рукой, ухватившей его за запястье.       — Луканис, — обратился Рук с нескрываемой нежностью, — позволь мне позаботиться о тебе, — и выдержав испытывающий взгляд, отпустил расслабившуюся руку, оставляя на ней легкий поцелуй.       Поудобней усевшись на сиденье, Рук снял первый сапог, не сводя глаз с Луканиса, внимательно наблюдающего за его действиями.       — Или ты мне не доверяешь? — игриво спросил Рук, снимая второй сапог и отставляя его в сторону. — М? — продолжил поддразнивать он, вставая с софы и стягивая с него брюки вместе с бельем.       Вид открывшейся ему с высоты собственного роста, заставил пожалеть о лишних словах, постоянно отсрочивающих главное.       — Доверяю ли я тебе? — серьезно произнес Луканис, наблюдая как он скакал на одной ноге, стаскивая собственные штаны. — Больше чем кому-либо, — признался он, заворожено рассматривая голое тело перед собой, тормозя взглядом на члене, ласкаемом неторопливыми движениями.       Поспешив вернуться на место, Рук наклонился к приоткрытым губам, сразу оказавшись вовлеченным в напористый поцелуй.       — До сих пор не понимаю, чем заслужил тебя, — выдохнул Луканис во влажные губы, ероша волосы Рука на затылке.       Оставив последний невесомый поцелуй, Рук сдвинулся ниже, прослеживая свой прежний путь от шеи до тазовых косточек, намеренно избегая полноценных прикосновений к члену.        — Просто расслабься, — попросил он, целуя напряженный живот Луканиса и потираясь членом о жесткую обивку, — и ни о чем не думай, — уговаривал Рук, переходя на внутреннюю часть бедра.       Легко прикусывая тонкую кожу и щекоча ее дыханием, он медленно вернулся к паху, откликаясь на голос Луканиса, просящий о большем. Не переставая гладить бедра, Рук развел их шире и опустившись между ними, без лишних игр провел языком от основания члена до влажной головки, обхватив ее губами, сразу вбирая глубже. Задушенный стон, раздавшийся сверху, отразился в собственном члене, и приятной истомой разлился по телу.       Бережно обхватив длину ладонью, и не останавливая ласк языком, Рук добавил к ним плавные скольжения рукой, и, найдя для них общий ритм, быстро поймал баланс давления и скорости, позволивший за пару точных движений заставить Луканиса выгнуться в спине, задыхаясь его именем. Довольный результатом, он взял член глубже, прижимая его языком к нёбу и свободной рукой оглаживая содрогаемый загнанным дыханием живот, не в силах оторваться от желанного тела.       Закрыв глаза и окончательно потеряв связь с реальностью, Рук позволил себе раствориться в удовольствии, забыть обо всем, оставить с собой только Луканиса, его пальцы запутанные в волосах, терпкий вкус скопившийся на языке и горячую кожу, от каждого прикосновения к которой в животе вспыхивали искры.       — Не останавливайся.       Не оставив во рту ни капли воздуха, Рук вернул все внимание головке, обводил ее языком и время от времени мягко задевал натянутую уздечку, на что Луканис отзывчиво вскидывал бедра. Убрав ладонь, Рук полностью отдался процессу, вбирая член целиком и при каждом скольжении задействуя упругий язык, отчего дыхание Луканиса сорвалось окончательно. Найдя затвердевший сосок, Рук зажал его между пальцев, лаская в такт движениям языка, как вдруг ощутил приятный вес, опустившийся на спину. Стопы Луканиса прижались к напряженным мышцам, плавно двигаясь от самых плеч и до поясницы, сбивая Рука с выверенного темпа.       Приоткрыв глаза и посмотрев на него, окруженного пурпурными облачками вырывающимися из раскинутых крыльев, он словно по оклику встретился с Луканисом взглядом. Не разрывая этого контакта, Рук медленно выпустил член изо рта, напоследок облизывая головку, и удерживая член рукой, принялся прослеживать губами небрежную дорожку вниз по стволу. Достигнув яичек, оставил на нежной коже невесомый поцелуй, прислушиваясь к реакции, и, не уловив протеста, смелее прикоснулся к ним губами. Взгляд Луканиса стоил всех трудов, завороженность с которой он наблюдал за каждым движением, те реакции тела, что он без стеснения демонстрировал, заставляли Рука задыхаться от обожания.       Потребность ощутить, как можно больше, не давала ему сосредоточиться на чем-то одном; всего было слишком мало. Приподнимаясь на колени, он почувствовал, как ноги Луканиса медленно съехали с его поясницы, оставляя после себя мгновенную потребность вернуть их на место. Ухватив одну, Рук согнул ее в колене и влажно поцеловал в сгиб.       — Рук, — хрипло позвал Луканис, беря его за руку.       — Да? — отозвался он, не отрываясь от своего занятия, увлеченно лаская все, до чего мог дотянуться.       — Иди ко мне, — попросил он, привставая на локтях и встречая Рука на полпути поцелуем.       С готовностью следуя за горячими губами и нависая над Луканисом, он в полной мере ощутил всю тяжесть собственного возбуждения. Хотелось еще. Больше трения, давления и контакта. И когда осторожное прикосновение к члену прорвалось в сознание сквозь пелену спутанных мыслей, Рук не сдержал облегченного стона, едва не прервавшего поцелуй. Луканис размеренно скользил рукой по члену, но порядком распаленному телу этого уже не хватало.       — Так хочу тебя, — выпалил Рук, сам толкаясь в подставленную ладонь. — Ты даже представить себе не можешь, как сильно, — добавил он, оставляя поцелуи на доверчиво подставленной шее.       — Могу, — тихое признание произнесенное на самое ухо, отразилось томным уколом в груди, — даже больше, чем ты думаешь.       Учащенное дыхание не оставляло места для красноречия, изводя тело переполняющей недосказанностью. Да и Рук не знал ни одного слова способного уместить в себя то, что он чувствовал целуя и гладя Луканиса, крепко обнимающего его одной рукой за плечи, притягивающего ближе и ласкающего откровенней. Проследив ладонью путь по вздымающейся груди, упругому боку и останавливаясь на сильном бедре, плотнее прижал его к себе. И когда Луканис сам обвил его талию ногами, Рук не сдержался и прикусил острую ключицу.       Неудобно, тесно, но так прекрасно переплетаясь телами, он чувствовал, что они стали почти единым целым.       — Такой идеальный, — слова опережали мысли и бессвязным потоком покидали рот Рука, пока он направил ладонь к паху, сталкиваясь с рукой Луканиса и помогая ему обхватить оба члена, — так хочу быть в тебе.       — Рук… — выдохнул он с нуждой в голосе, сильнее сжимая ногами его бока и подаваясь навстречу.       Вдруг, поняв всю спонтанность происходящего, стремительность того, что между ними происходило, Рук разочарованно выругался, утыкаясь лбом Луканису в изгиб плеча, коря себя за беспечность, за невозможность получить от этой ночи все, о чем мечтал.       — У нас еще будет возможность сделать с друг другом все, что только захотим, — заверил Луканис, нежно оглаживая спину Рука, не останавливая движений на члене, пачкая и его руку слюной и смазкой оставшимися на коже. — Десятки… Сотни ночей, — акцент в его речи стал совсем очевиден, ломая произношение, но открывая новые грани чарующего звучания, — обещаю.       И Рук верил каждому слову, потому как чувствовал то же самое. Касаясь пальцами бархатной влажной кожи, ускоряя движения, сливаясь с Луканисом в размеренном темпе и небрежном поцелуе, он ощущал себя абсолютно счастливым. Возбуждение в теле неумолимо стягивалось в одну точку, рассыпаясь цветными искрами перед глазами.              Сместив ладонь выше, растирая подушечками теплые капли смазки, Рук прошелся пальцами по обеим головкам, обводя набухшие и ставшие слишком чувствительными контуры. И почувствовал, как резко напряглось тело под ним, как Луканис до боли вцепился в его спину, срываясь в тихий стон облегчения, как первые горячие капли попали на их сцепленные на членах пальцы. Чужое удовольствие, вспыхнувшее в пурпурной дымке, впервые в жизни охватило как собственное. Каждый вдох и движение откликались в теле, дрожащим вместе с встрепенувшимися крыльями.       Приближая потерявшей ритм рукой маячащий на периферии сознания оргазм, Рук не находил в себе сил оторвать взгляда от запрокинутой шеи, зажмуренных глаз и распахнутых блестящих губ. Тело Луканиса почти расслабилось, но, под конец, содрогнувшись особенно сильно, он прижал Рука к себе, уперевшись ему пятками в поясницу. Удовольствие, обычно разливавшееся по телу тягучей волной, обрушилось на Рука оглушающим взрывом, полностью лишая контроля над происходящим.       Первое, что ему вернуло сознание, было вязкое тепло стекающее с руки и пачкающее живот. Тяжелый пульс, пробивающийся через стихающий звон в ушах, был следующим.       — Как ты? — расслабленно спросил Луканис, перебирая спутанные пряди на его затылке.       — Я? — тупо переспросил Рук, приподнимаясь на одной руке и встречаясь с ним взглядом. — Прекрасно, — ответил он, расплываясь в улыбке, — спасибо, что спросил, — и опережая реакцию Луканиса, склонился к его губам.       Сколько прошло времени с начала вечера, осталось для Рука тайной. Когда они с Луканисом привели себя хоть в какое-то подобие порядка, свечи, пламя которых лениво колыхалось от любого дуновения воздуха, почти догорели. Неспешные разговоры, мимолетные прикосновения, проникновенные взгляды — все то, чего ему так не хватало, было в его руках и давило приятной тяжестью на колени.       — Рук… Завтра…       — Эй, мне же удалось вернуться в прошлый раз, а ведь Солас упек меня в тюрьму для богов. Вернусь и теперь. Даже богам не отнять меня у тебя, — переполняемый решимостью и любовью, он был уверен в своих словах, как никогда. Тем более что теперь ему было к кому и зачем возвращаться.       — Они не смогут даже попытаться, если я доберусь до них первым.