151 день

28 декабря. Скука… Только это витало в кабинете английского языка. 9А словно умер, лишь дыхание и тихий шёпот переговаривающихся ребят доказывали их существование. Слабый свет еле работающей лампочки освещал остатки тех, кто пришёл в этот день на занятия. Стены, покрашенные в невыразительный бледно-мятный цвет, дополняли эту атмосферу замирания всего на сером, неприглядном уроке, на который Римме хотелось меньше всего. Она наблюдала за всем вокруг и задавалась вопросом, что же происходит, почему её обычно активно работающий мозг отказывается функционировать, подавать хоть какие-то идеи и желания к действию. «Скука… Скука… Опять… Ну, сколько можно? Так ведь и помереть недолго… Хотя, если бы Варварка и не заболела, ни чего бы не изменилось…» Положив голову на руки, лежащие на парте, девочка устремила свой взгляд на улицу, в надежде, что хоть там происходит что-то интересное. Но, увы, за стеклом не было ни чего нового: всё так же медленно опускались в слякоть снежинки, сразу же растворяясь в густой массе; из-за тяжёлых, словно бы свинцовых облаков не было видно ни единого лучика солнца; неспешно двигались редкие прохожие, тоже ставшие сероватыми и сливающимися с пейзажем. Удручённо вздохнув, Римма взяла карандаш, готовящийся скоро отдать концы и развалиться в точилке, и начала рисовать на полях тетради всякие бесформенные несуразные каракули, пытаясь найти в них хоть немного смысла. «И это называется «28 декабря, четыре дня до конца календарного года»… Где хоть что-нибудь, не находящееся в состоянии сонной улитки? Где?! Где 9А, который творит хаос и безумие на каждом своём шагу?!» — Что это ты делаешь? — от неожиданно прозвучавшего в гнетущей тишине голоса Олега, соседа по парте Риммы, последняя резко выпрямилась и недоумённо воззрилась на него. Девочка слегка встряхнула головой и пару раз моргнула. Её разум будто был застывшим, и такими действиями она старалась его, так сказать, растормошить. Жемчужная разглядывала Данилевского, наклонив голову набок. Взгляд её почти ни чего не выражал, она выглядела так, словно видела Олега впервые. Его позабавила реакция Риммы, он усмехнулся, взмахнув густыми, шоколадного цвета кудрями, и помахал перед её глазами ладонью. — Ну, чего ты такая кислая, а? — поинтересовался Олег, заглядывая девочке в глаза. Он так делал, когда очень хотел вытащить из человека то, что ему нужно. — Когда все вокруг превратились в варёных мух, самой делать что-либо расхотелось. Скука заразительна, — пробормотала Римма, потянувшись. — Ты, кстати, тише обычного. Тебя всё это тоже коснулось? — голос её прозвучал несколько разочарованно. Шатен перевёл взгляд на слегка потрескавшийся, грязно-белый потолок, затем снова на свою соседку. Выражение его лица не изменилось, но было немного заметно, что кое в чём Жемчужная оказалась права. — Новенький куда-то запропастился… вот мне и делать нечего, а другим лень реагировать, — пожаловался он всё тем же ленивым, немного капризным тоном. — А тебе разве делать больше нечего? — хоть Римма и знала Олега весьма хорошо, она не могла понять, почему ему, как, впрочем, и всему классу, нравилось доставать новенького. — Как видишь, и правда нечего, — пожал плечами Данилевский. И тут его губы расплылись в лукавой полу-ухмылке. — Но вот если бы ты дала мне свой… Но договорить он не успел. В его затылок прилетел метко пущенный бумажный шарик. Олег инстинктивно слегка напряг пальцы, но, обернувшись к метнувшему бумажку, успокоился. Из-под очков на него смотрели прищуренные изумрудные глаза сидящего в другом конце класса черноволосого парня, на лоб которого падала чёлка, состоящая из тонких кривообрезанных прядей. Он сидел в такой лениво-расслабленной позе, словно он был самым главным здесь и на всё общество ему далеко «до лампочки». По взгляду кареглазого тот понял, чего от него хотят, и как бы извиняющееся скривил губы в улыбке, демонстрируя брекеты: — Суету навести охота, а то все словно померли, настроя на деятельность вообще нет, — с этими словами он закинул за щеку вишнёвую карамель. — А кому всё начинать, если все остальные просто существуют и ни черта не делают? Разве не мне? — слегка нечленораздельно, из-за конфеты во рту, произнёс он, но скорее самому себе, нежели Олегу. «Ну, это уже что-то… хоть у кого-нибудь да есть настроение. Хотя, одной пущенной Ромкой бумажки не хватит. А вот если бы он запустил её так же метко в училку, а если бы и не один раз… Вот это был бы спектакль!» Но Римма знала, что этого всё равно не будет, что всем сейчас абсолютно всё равно на происходящее, а уж на заменяющую учительницу и подавно. Да и Эдемов привлёк к себе внимание лишь для того, чтобы ему самому не было скучно. Снова в кабинете воцарилась тишина. Лишь немногочисленные мухи, почему-то до сих пор живые, лениво летали по классу с еле слышным жужжанием, иногда присаживаясь на парты, шкафы или ребят. Всё бы так и продолжалось до конца урока, а может быть и до конца дня, но тут тишину помещения разрезал глухой звук столкновения и падения чего-то тяжёлого, раздавшийся из-за двери, затем до слуха немного зашевелившихся девятиклассников донеслась приглушённая ругань. По голосу Римма поняла, кто направляется по коридору, и прикрыла рот рукой, дабы сдержать смех. Приподняв бровь, Олег посмотрел на неё, и на его губах расплылась кривая хитрая ухмылка. Видимо, его разум снова начал работать в нужную ему, но, похоже, не обществу, сторону. Примерно через минуту дверь открылась, и в кабинет зашёл невысокий рыжеволосый парень. Кроме роста и цвета волос в его внешности в глаза бросался весьма эффектный (для школьника) головной убор. Вошедший посмотрел на учительницу хмуро-извиняющимся взглядом и негромко произнёс: — Извините… можно войти? — в его голубых глазах были и дерзость, и усталость. — Можно, Нарицын, можно. Ты уже в кабинете, садись, — устало вздохнула учительница. Хоть этот ученик и был новеньким, из-за огромного количества несуразных ситуаций, в которые он попал, его уже знали все преподаватели. Не успел рыжеволосый сесть на своё место, как Данилевский повернулся к нему и с лёгкой нахальностью спросил: — Ну что, Рыжик, почему на этот раз опоздал? Из-за роста в автобусе задержали? Спрашивали, почему ты без родителей ездишь? — А у тебя, видимо, Шпала, вся энергия в рост ушла, а на умственную деятельность не осталось, — огрызнулся Нарицын, доставая из кармана телефон и отворачиваясь от шатена. Он хотел просто передохнуть и не нагружать свой мозг очередной ссорой с одноклассником. Но у Олега были другие планы. Которым, правда, было не суждено сбыться, так как в коридоре послышался стук, шуршание, а затем звон стекла. Это весьма заинтересовало ребят, некоторые подошли к двери и прислушались. Хотя, это уже было не нужно. Звуки приблизились, снова послышался звон стекла. Когда же весь класс подошёл к двери, до их слуха донёсся девичий голос, изливающий негромкий поток нецензурщины. Тут же голос перекрыл более громкий звук разбивающегося окна, после чего, голос той же девочки звучно в сердцах произнёс: — Вот же гусь лапчатый! При звуке этого оскорбления ребята выглянули в коридор. Их взору предстала весьма интересная картина: около разбитого окна стояла девочка с короткими русыми волосами, в сером длинном кардигане, а на полу были разбросаны тетради разнообразных расцветок. На её лице было крайне непонятное выражение, смешивающее в себе гнев, изумление и беспомощность. Увидев эту девочку, учительница едва ли за сердце не схватилась. — Карцева, что на этот раз? Вас же с Яновским просто попросили отнести тетради в другой кабинет… Кстати, а где он? Русоволосая повернула голову в сторону учительницы. — Екатерина Викторовна, тут вам самой лучше посмотреть. К слову, в этой ситуации виновата безалаберность известного вам человека и естественные законы физики, — при этих словах в толпе ребят прозвучали сдавленные смешки. Но Карцева невозмутимо продолжила, сохраняя при этом комично-извиняющееся выражение лица: — Гравитация, второй и третий законы Ньютона необратимы и беспощадны, — подняв с пола тетради, она пробралась через скопление девятиклассников к лестнице и исчезла за поворотом пролёта. *** Несколько минут назад Кира шла к входу в здание школы совершенно не торопясь, словно она не пропустила первый урок. У неё было просто прекрасное настроение, пока… …Пока на неё не приземлилось что-то тяжёлое, по ощущениям похожее на человека. Приподнявшись на локтях, Северская увидела, что на ней лежит длинный тощий парень с белыми патлами, заплетёнными в косу, которая стала похожа на спутанную новогоднюю гирлянду. Блондин улыбался во все 32 зуба и потирал ссадины на теле. Выглядел он странновато: замысловатая белая рубашка с оборками порвана в нескольких местах и немного сильно помята, на длинных тонких пальцах, которыми он пытался привести в порядок свою невообразимую шевелюру, пара чёрных колец и множество царапин, на носу следы синих чернил. Парень, видимо, в ближайшее время вставать не собирался и, поудобнее устроившись на Кире, поправлял растрёпанную косу и убирал с одежды мелкие осколки стекла. Девочке это порядком надоело, и она стала стараться выбраться из-под блондина, что ей не удавалось. — Коль! Слезь с меня, иначе, хуже будет, — у Киры начало кончаться терпение, и она усилила свои брыкания и даже начала пытаться отвесить непрошенному «грузу» затрещину. — А? Повтори-ка, пожалуйста, — наигранно приложив к уху руку переспросил белобрысый. Видимо, угрозы для него ничего не значили, так как он развалился сверху Северской и не сопротивлялся, сохраняя на губах шальную ухмылку. — Да ладно, мило же так получилось. И неожиданно, а на такое грех злиться, — пожурил он её, когда её рука прилетела в нужное место на его голове. — А ведь это Федя сказал, он плохого не выдаёт: фраз таких у него нет. — Да какое мне, блять, вообще дело до его высказываний? — пропыхтела Кира, через силу отталкиваясь от грязного асфальта и спихивая Николая с себя. — Вот узнает Соня… — пригрозила она, вставая и с трудом отряхивая с брюк-клёш следы месива слякоти. На её слова Яновский скривил лицо, а затем снова вернул на него улыбку. Одёрнув смятые и порванные рукава, он сел, начав переплетать косу. — Ой, да что Сашик мне сделает? Она ж во мне души ни чает, обожает безумно, — голос его перешёл густое мурлыканье. Но всё же, он отодвинулся от скептического взгляда Северской, поднявшей бровь и чутка оскалившись уголком губ. — Ла-а-а-адно, может быть крикнет разок или чем-нибудь кинет в меня, но это лишь при условии, что она вообще на это внимание обратит. «Обратит, не переживай, петух недощипанный, обратит внимание. Да ещё какое!» Но высказывать свои мысли блондинка не стала, а только фыркнула и, подняв с асфальта рюкзак, испачканный в грязном снегу, потопала к входу в школу. Хорошее настроение теперь вконец испортилось приторным мурлыканьем Коли, до сих пор отдававшимся в её голове. Какая важная цаца! От «Сашика» ему не попадёт! *** Для Николая всё будто не изменилось. Перебравшись на более или менее чистый сугроб, хоть его таковым и можно назвать с натяжкой, блондин, видимо, не собирался возвращаться на уроки. Он просто улёгся там, не обращая внимания на холод, и распахнутыми глазами уставился в серое небо. Можно было бы подумать, что теперь он превратился в мечтательного романтика, сбросив маску придуривающегося идиота, но… это слишком обманчивая и типичная мысль. Яновский просто пялился на облака. Вскоре его созерцания прервал окрик, доносившийся со стороны окна, из которого он недавно «выпорхнул» на Киру. Повернув голову с реакцией любопытной синицы, мальчишка увидел свою классную руководительницу, учителя физики, с ужасом и возмущением воззрившуюся на его фигуру, удобно устроившуюся в сером сугробе. На его губах расплылась умиротворённая, снисходительная ухмылка: он уже знал, какая тирада последует за всем. — Яновский, ты, что, никогда не успокоишься?! Или наступит у тебя удовлетворение, когда ты свернёшь себе шею или меня накроет инфаркт?! Раз тебе себя не жалко, то пожалей других людей — Екатерина Викторовна едва ли не взывала к своему ученику, который заставлял её терпение ставить новые рекорды. Выражение её лица на миг приняло страдальческое выражение, чтобы в тот же момент измениться на строгую маску командира. — Яновский! Быстро встал и бегом в 310 кабинет! Этот тон уже был аргументом для Николая, так что, он не стал спорить и, вскочив на ноги и замерев на мгновение, вытянувшись в струнку, едва ли не строевым шагом направился к двери школы. *** Улизнув от дальнейших расспросов со стороны классной, Карцева перешла на спокойный шаг, неся не только свою стопку тетрадей, доходившую до её носа, но и стопку, которую нёс до своего полёта из окна её не в меру активный блондинистый компаньон. Теперь ей было тяжелее, так как она мало что видела перед собой, зато было намного тише. Мозг девочки ещё не проснулся, и ей не нравилось, что ей приходится нести куда-то кучу тетрадей, а не спать спокойным сном на географии. Ещё и нога болела, которую она подвернула при падении, когда в них с Колей влетел на полной скорости рыжий новичок из параллели. В общем, настроение было препаршивое. «Почему я? Невыносимое расписание — у моего класса, приставучая сестра — у меня, конченый друг с таким же юмором — тоже мой. Что я такого сделала?» Эти неприятные мысли были прерваны неожиданным толчком чьих-то пальцев ей под рёбра, отчего из рук Карцевой вывалились тетради и рассыпались по полу. Резко развернувшись, она увидела перед собой своего неукратимого друга, сверкавшим ровными зубами в радостной ухмылке и смотрящего на неё с высоты своего большого роста. От вида этого выражения и синевы чернил на щеках и носу Николая, перекрывающей веснушки, на Карцеву начал немного накатывать гнев: опять он стал причиной превращения её трудов в пыль. Правая рука её начала сжиматься в кулак, но Яновский успел схватить её за запястье, положив её в карман шерстяного кардигана девочки. — Сашик, не спеши, успокойся. Нервничать вредно, да и морщины появляются быстрее, — проворковал Коля, слегка наклоняясь. Но тут ему прилетел подзатыльник левой рукой, которая затем схватила его за косу. — Ну, зачем так резко?! Что я такого сделал?! Капризно-обиженный тон Коли лишь разжёг тлеющие угольки раздражения Саши. Её рука потянула за косу, заставляя блондина согнуться буквой «г», дабы его лицо было на уровне с лицом Карцевой. Поток изощрённой брани, содержание которого весьма непривычно для слуха обычного человека, врезался в лицо Яновского, уголки губ которого слегка опустились. Когда Саша исчерпала весь свой запас энергии и оскорблений, Николай поднял руки в жесте капитуляции: — Понял вас, начальник, ваше мнение весьма исчерпывающее. Так чего вам, чёрт возьми, надо? — Возьми тетрадки и отнеси их куда надо, попугай чернильный, — уже почти без злобы выплюнула Саша, отпуская косу Кольки и потягиваясь. *** Коридор первого этажа через час гудел как потревоженный улей: толпа школьников, как табун диких мустангов, неслась в столовку. Правда, все «неслись» по-разному: мелочь, только в этом году вывалевшаяся из началки, почувствовав свободу и шило в заднице, летела с невероятной скоростью, будто это последний день в их жизни; кадеты, семиклашки и восьмиклашки, не очень отличимые друг от друга, успевали набегу швырять друг в друга чем попало, правда, девочки, относящиеся к ним же, вели себя несколько спокойнее, хоть и отличающиеся от обычного представления об этом возрасте; старшие же классы шли медленно, размеренно, смотря на это всё и думая: господи, мы же, блин, такими же в их возрасте были… В конце этого хаоса шёл парнишка, со спины напоминающий немного девочку из-за своей причёски и телосложения: он был худощавым и изящным, а светлые волосы, некоторые пряди которых были выкрашенны в фиолетовый, собраны в пушистую «пальмочку"-хвост. Шёл этот субъект плавно, никуда не спеша, словно всё время было в его руках. Его лицо было расслабленным и умиротворённым, в серых глазах царило спокойствие. Его обгоняли бешенные младшеклассники, но ему было всё равно, будто он их не видел. Внезапно покой мальчика был нарушен мягким, но ощутимым прикосновением к плечу, схожим с лёгким точком. От неожиданности светловолосый замер и резко обернулся, от чего едва не врезался лбом в лоб Киры, своей одноклассницы. Пару мгновений они просто стояли, уперев взгляды друг в друга, пока блондинка не рассмеялась: — Ну, ты даёшь, Серёжка! Этот взгляд не повторим, — её заливистый смех прозвучал весьма звонко в опустевшем коридоре. От этого звенящего смеха губ Серёжи сложились в плавную улыбку: его самого удивила и рассмешила собственная реакция. Его глаза перестали быть стерильно мирными, в них появились эмоции, живые и настоящие. Лёгким кивком в сторону столовой Сергей предложил не стоять на месте ещё дольше, так как время перемены было не резиновым. Кристально поняв намёк, Кира кивнула. Идя в столовую, а потом уже стоя в очереди в буфет, ребята оживлённо разговаривали. Первым же делом Серёжа спросил, по какой причине его блондинистая подруга пришла после второго урока, на что Кира ответила, закручивая длинные волосы в жгут и закалывая их деревянной палочкой в узел, что проспала, а потом на неё свалился «невыносимый придурок с косой». Парнишка слушал это, прикусив нижнюю губу, его глаза то смотрели прямо в глаза собеседницы, то иногда смещали взгляд в сторону, но быстро возвращая. Услышав про упавшего из окна девятиклассника, он издал отрывистый смешок: новость уже разлетелась по всей школе из первых уст, хоть физичка упорно пыталась удержать информацию. Когда подошла их очередь, Кира с досадой обнаружила, что забыла кошелёк в куртке, а времени сбегать за ним не было совсем, ведь при таком раскладе ей пришлось бы стоять очередь заново. Уже отчаявшись было заполучить шоколадное печенье с орехами, которое случалось в буфете крайне редко, Кира отошла от буфета и прикидывала, когда ещё может появиться её «голубая шоколадная мечта», как вдруг почувствовала прикосновение к запястью и обернулась. От зрелища, открывшегося её глазам, у неё отвисла челюсть, а светлые брови взлетели наверх: перед ней стоял Сергей и, взяв её руку в свою, вложил ей в ладонь упаковку с печеньем. Осознав происходящее, девочка улыбнулась, и Серёже показалось, что стало как-то светлее, а лампы в потолке столовой стали теплее. Улыбка Киры была искренне благодарной, больше, чем множество «спасибо», вызывала невиданную лёгкость в теле мальчика. «Как счастье и улыбка другого человека могут вызывать такие эмоции и ощущения? Я как будто сейчас стану воздушным шариком и взлечу к потолку!» лихорадочно думал Серебряков, покусывая внутреннюю часть щеки. *** Если вы думаете, что это осталось незамеченым, то… вы глубоко ошибаетесь. Сцена развернулась в поле зрения двух пар глаз, карих и зелёных, которые неотрывно наблюдали её от начала и до конца. Обладательницы этих глаз переглянулись и, прищурившись, заговорщицки ухмыльнулись друг другу. Они уже давно замечали в общении их подруги с её одноклассником подобные моменты. Хоть Кира и отрицала любые возможные чувства, её «старшие сёстры», в лице Саши и Арины, всё видели. От них не скрывалось ничего: ни взгляды, направленные часто чуть дольше, ни предложения сесть вместе, ни такие улыбки, которые буквально излучали свет. — Как это мило, — негромко произнесла Саша, отпив из бутылки глоток вишнёвого йогурта и наклонившись к Арине. Хоть она и была против сплетен, созерцать взаимоотношения этих двоих и тихонько обсуждать это с подружкой ей нравилось, главное условие — не разглашать. И его Арина весьма хорошо выполняла, несмотря на её тягу к разносу информации, за что и получила прозвище от одноклассников — Радио-fm. — И не говори, Соня, — отозвалась Арина и внезапно прыснула. Её смех не был громким, но она не могла остановиться, от чего на её глазах даже выступили слёзы. На вопросительный взгляд подруги, пропитанный лёгкой насмешкой, она ответила, сняв очки и протерев глаза: — Я чувствую себя бабкой-сплетницей, сидящей у подъезда. Ещё не хватало мне тебя по отчеству называть. — Ага, это был бы перебор, Ариш, я не настолько старая, мне всего 15, — усмехнулась Саша, стараясь не чувствовать себя обиженной, но, вспомнив кое-что, лукаво оскалилась. — И вообще, ты старше меня, так что, надо ещё посмотреть, кто из нас старый. Саша легонько и шутливо толкнула кудрявую брюнетку под рёбра, на что та отреагировала тем, что схватила её запястье и попыталась укусить, но Карцева успела вырваться. Уже не в первый раз Чижик так делала, а ведь всё было по одной единственной причине: Арина до безумия боится щекотки и даже такое действие вызывает мгновенную агрессивную реакцию, после которой на руках Саши оставались тёмные синяки. Карцева только хотела возмутиться, как в столовую заглянул Данилевски и, сложив руки рупором у рта и напрягая голосовые связки, дабы перекричать гул столовой, громогласно и протяжно позвал: — Чи-жик! Чи-жик! Земля вызывает Арину Чи-жик! Увидев, что реакция на его воззвания имеется, Олег добавил, так же на всю столовую: — Тебя зовёт рыжий коротышка! — в тоне шатена проскользнула ощутимая, ядовитая весёлость. Со вздохом, явно желая вставать со стула, пусть и не удобного, Арина направилась к выходу из столовой. Около двери её настиг громкий шёпот Саши, походящий на шипение: — Юбку поправь, невдуплёныш ты мой. «Я ей покажу невдуплёныша! Вот посмотрим, что она на общаге делать будет!» внутренне возмутилась кудрявая. Фыркнув, Арина одёрнула юбку и максимально не спеша пошла за Олегом: следующим уроком была химия, и ей хотелось как можно больше пропустить, а то и вовсе прогулять.