Not seen, but felt

      Работа в оркестре была довольно интересным занятием. Они сидели между сценой, где выступали артисты, и зрительным залом. Это было идеальное положение, чтобы звуковые волны одинаково доходили до артистов и зрителей, поэтому музыканты были связывающим звеном. Если задуматься чуть глубже, то выходит, что музыка — это проводник искусства. Даже незрячий может понять, что происходит на сцене с помощью музыки.              Был ли Саша тем, кто приходит в театр исключительно ради тех, кто сидит вне поля зрения зрителей? Зачем он вообще так часто сюда приходил? Придёт ли снова?              Миша отложил барабанные палочки, ставя руки на колени и опираясь лбом на ладони. Ему было тяжело проживать эти три дня, которые прошли с тех пор, как они были на Невском проспекте, с тех пор, как Саша признался, что его сердце закрыто для других.              Дни прошли в мучительных раздумьях, как быстро приструнить свою неизвестно откуда взявшуюся привязанность. Но что мог он сделать, если Саша понравился ему так сильно, что думать о чём-то другом Миша и не мог? Ему нужно было бы забыть те дни, когда они гуляли вдвоём по городу, и Московский делал то, что приносило ему неимоверное наслаждение — говорил. Что может быть лучше для болтливого человека, чем тот, кто с готовностью будет слушать его?              Но Саша отличался от всех молчаливых интровертов, которых Миша встречал в жизни. Он был другим, потому что ему не только приносила наслаждение болтовня Миши, но она являлась для него своеобразным проводником в те места, которые были для него закрыты из-за слепоты. Московский мог описать всё, ему на это хватило бы слов, а если бы не хватило, то он бы обратился к словарям. И Саша представлял всё, о чём он говорит, он слушал так внимательно, боясь упустить даже мелкую деталь, потому что, наверняка, никогда для него ничего такого никто не делал.              Сам Миша это, конечно, видел. Он наблюдал за каждым изменением в лице Саши. Как дрожат уголки его губ от предвкушения, как брови изящно изгибаются, как сжимаются в кулаки ладони — всё это не могло не завораживать.              От вновь вспыхнувших перед закрытыми глазами образов Миша едва не задохнулся. Наверняка. Саша чувствует тоже самое, когда вспоминает о том, что когда-то видел.              — Чего ты нос повесил? Сегодня ноты забыть не получится? — рассмеялась девушка.              — Прекрати. И без тебя тошно, — пробормотал он в ответ.              Если она начнёт об этом снова говорить, то Миша не может за себя ручаться. Он расскажет ей, что эта глупость с забыванием нот превратилась в разбитое сердце, ведь человек, чьё внимание он хотел привлечь, был безнадёжно слеп во всех отношениях.              — Что случилось?              Она взяла стопку нот со стоящего рядом стула и села. Мише всё равно не хотелось поднимать голову, чтобы видеть заботливый взгляд. Камалия хоть и была ему очень хорошей подругой, но Московского всё равно в некоторые моменты раздражали её легкомыслие и излишний позитив.              — Миша, — снова сказала она. — Если ты не скажешь, то я сама всё разузнаю.              — Это не очень уважительно по отношению ко мне, знаешь ли.              — Если бы ты сам меня уважал, то я бы говорила по другому.              — Нет, ты бы так и доставала меня. Ты слишком любопытная, Камалия.              Миша был уверен, что она закатила глаза. И всё же он не знал, стоит ли ей признаться во всём или же просто стоит промолчать, делая вид, что у него просто настал тяжёлый период в жизни. Камалия бы всё равно не сдалась, желая узнать что он скрывает, но хотя бы на время перестанет его доставать.              Или стоило рассказать ей о Саше? О человеке, который ничего не видит, ходит с палкой и слушает его так внимательно, что Миша невольно… потерял голову.              Камалия могла бы его понять, но помочь тут нечем. Раз сердце его тоже слепо, то какой смысл сражаться? Всё-таки в голове Миши всё должно быть очень простым и понятным, если два человека готовы к отношениям и испытывают друг к другу симпатию. Мише очень нравился Саша, а вот у Московского не было даже шанса…              — Ну? Расскажешь или так и будешь ходить мрачным? Мне тоже не очень нравится твоё монашеское лицо.              Тяжело выдохнув, Миша протёр глаза руками, выпрямил спину и ощутил лёгкую головную боль. Вызвана она была присутствием Камалии или отсутствием Саши в его жизни уже несколько дней — Миша не знал.              — Если бы тебе когда-то отказывали, то ты бы сейчас не сидела с таким любопытным лицом, — пробормотал Миша.              Камалия распахнула глаза и что-то шустро начала болтать на татарском. Миша, конечно, ничего в этом языке не понимал, поэтому только уставился на то, как подруга машет руками и что-то тараторит.              — Бог мой! Так вот почему ты всё время бегал за нотами! Если бы я знала это, то попросила бы тебя не забегать ещё и в гримёрку, где мы со Святославом… Это кто-то из состава, да?              Миша покачал головой, устало прикрывая глаза. Если бы она только узнала, кто именно покорил его, то пришла бы в ужас. Слепой человек, который никого не пускает в своё сердце, оставляя надежду только на своё прозрение. Может, будь Саша зрячим, то точно бы увидел, как Миша смотрит на него, как дрожат его пальцы, когда он невесомо касается чужих рук, чтобы скорректировать направление.              Но Саша слеп. И сердце его не способно полюбить того, кто никогда не сможет обрести ясный облик в его сознании.              — А кто? Я думала, тебе обязательно должен понравится кто-то из скрипачей! К твоему неусидчивому характеру нужен кто-то спокойный, но в тоже время чувственный.              — Этот человек вообще не из оркестра, — бесцветно сообщил Миша.              И всё же Саша очень подходил ему. Он был тем, кто слушал. Он был словно отражение прекрасного Санкт-Петербурга в Неве, на его лице отображались иной раз такие яркие эмоции, что Миша замирал.              — Подожди, — в замешательстве Камалия уставилась на него, а затем осторожно села на стул рядом. — Но какой тогда смысл оставаться после выступлений подольше, делая вид что ты забыл ноты? Только кого-то из оркестра можно подцепить ещё где-то в этих стенах.              Тут она ахнула.              — Кто-то из балетного состава, так?! Точно! — Камалия прикрыла рот ладонями, боясь закричать от восторга. В её голове уже сложилась романтическая история о том, как Миша будет создавать музыку, а его муза, балерина, будет танцевать.              — Нет, я оттуда никого не знаю, Камалия.              Миша знал, что подруга любит выдумывать сначала что-то красивое. В её жизни красота стояла чуть ли не на первом месте, её жених был пианистом с довольно скромным характером. Когда они только познакомились, Миша всё время выслушивал её фантазии. Только вот в его истории всё было… странно.              Он из раза в раз натыкался глазами на одного и тоже же человека, который покидал зал самым последним вместе с разными людьми. Мужчины, женщины — все они сопровождали его, чуть подталкивая в нужную сторону. Сначала Миша и подумать не мог о том, что Саша незрячий. Московский в то время только удивлялся, как можно посещать одни и те же постановки с разными людьми. Лишь потом стало ясно, когда он увидел нелепо завязанный шарф и стоящего спиной к зеркалу Сашу, который пытался делать вид, что он в зеркале видит своё отражение.              — Тогда кто это? Неужели кто-то из обслуживающих? Уборщица?              — Очень смешно.              — Миша! Кто это?!              — Ты когда-нибудь обращала внимание на то, что некоторые приходят на спектакли порой по несколько раз?              Камалия замялась. Но Миша почти услышал, как шумят шестерёнки в её голове.              — Я вот сначала не обращал. Мне было всё равно на тех, кто ходит сюда. Пока я не увидел одного человека в сопровождении всегда разных людей.              — Человека? Это не девушка?              Миша поднял голову и посмотрел на Камалию, глаза той тут же расширились.              — Он ждал пока в холле рассосётся очередь, чтобы самому без приключений выбраться из театра, — задумчиво сказал Миша. Он поставил локти на ноги и облокотился подбородком на ладони. Вся его поза говорила о том, что сейчас он точно не здесь, а где-то там, в воспоминаниях. — Сначала я думал, что ему некуда спешить. Одет он был весьма богат, так что вряд ли наследнику какого-нибудь богача есть смысл спешить занять место в очереди.              — Может, так и было?...              — Нет, — улыбнулся Миша. — Он ничего не видит, Камалия. Вообще ничего.              Слова его были такими тихими, что ей показалось, будто ничего Миша и не говорил. И если бы в голове не прокручивалась фраза Московского несколько раз, то она бы точно переспросила. Но Камалия могла лишь молчать.              — Он?...              Миша повернулся к ней, и на его губах расцвела та самая несчастная улыбка, которая могла бы только появиться на лице человека.              — Да. Слеп.              Камалия прижала ладони ко рту, её глаза были наполнены ужасом.              — Но как же?...              — В этом нет ничего страшного, — поспешил успокоить её Миша. — Мне всё равно, видит ли он или нет.              — Тогда что не так? — тихо спросила Камалия. — Почему ты так печален?              — Я никогда не смогу ему понравится. Его сердце закрыто для меня.              — Он…              — Нет, он сказал, что раз не видит меня, то не сможет полюбить. То, чего ты никогда не видел, нельзя как-то представить в голове, понимаешь?              — То есть он тебе намекнул, что ничего не выйдет? — осторожно спросила она.              — Он так и сказал, что не сможет полюбить того, кого никогда не видел, — ответил Миша, и любые попытки утешить его тут же кончились. — Я понимаю, что так вполне может быть. Но просто… — сердце Камалии сжалось от невероятного сочувствия, Миша говорил с такой болью… — Он просто очень мне понравился. Я думал, что нравлюсь ему также… Пусть мы не очень долго знакомы, но для себя я знал всё с самого начала. Я забирал эти ноты из раза в раз для того, чтобы посмотреть на него одним глазком, пока не отчаялся до того, что подстроил всё так, будто очень куда-то спешу и врезался в него.              — Ты так сделал?! — удивлённо воскликнула Камалия.              — Да, — чуть заметно усмехнулся Миша. — И я познакомился с ним. Узнал его имя, узнал всё. Он прекрасен, Камалия. Поэтому мне тяжело. Потому что ничего не получилось.              Впервые на памяти Миши Камалия не могла сказать ни слова. Она молча глядела на Мишу, не веря тому, что услышала. Её друг такой яркий и активный во всех делах вдруг обратил внимание на какого-то зрителя, который не смешивался с основной массой. И Миша не просто тайно подглядывал за ним, но и решился действовать, потому что сидеть в углу и бояться не в его стиле. Это всё было таким странным, она не могла поверить, что всё это происходило на протяжении долгого промежутка времени на её глазах, но она не заметила ничего.              Ей вдруг захотелось посмотреть на лицо этого настоящего слепца, который посмел ответить доброму, открытому и заботливому Мише отказом. Мише, который всегда готов прийти на помощь, который никогда не бросит в трудный период жизни.              Что за дурака такого встретил Миша?              — И что же теперь делать? — несмотря на свою злость, спросила она довольно спокойно.              — Что тут поделаешь? Это его решение, так что я не вправе вмешиваться. Значит, он не тот человек.              Камалия напряжённо кивнула.              — Но это не значит, что я не буду плакать тебе в плечо, — хмыкнул Миша.              Камалия слабо улыбнулась, стараясь не показать своей боли за друга, которому разбили сердце.              — Я всегда с тобой.              Миша выдохнул.              — Спасибо.       

***

      Если тот, чей голос снова и снова хочется услышать, не звонит — значит, сам он ничего не хочет от тебя. Так что лучше дальше сиди в собственноручно выкованной клетке и помалкивай, Саша. Точно уж не держи телефон в руках на протяжении сна и не носи его всюду с собой. Просто живи дальше, без чужих рассказов и присутствия. Сам же виноват в том, что не хочешь открываться, предпочитая только слушать и ничем не отвечать. Люди не любят тех, кто молча следует по пятам и требует чего-то.              Он бы так и слушал свои мысли, если бы к нему не зашла одна из работниц и не спросила:              — В эту пятницу будет снова ваш любимый спектакль. Мне купить билеты? Их почти разобрали, так что нужно скорее решать, Александр Петрович.              Музыку Саша больше не хотел слышать. Он познал настоящее сокровище, и музыка значительно уступала ему по ценности. Но Миша был создателем этой чёртовой музыки, так что теперь Саше казалось, что всё в этом мире нравится ему лишь потому что за этим стоит тот чудесный Миша Московский, который описывал всё так интересно, что Саша иной раз не мог понять, действительно ли ему вернулось зрение.              — Возьмите.              Если что он всегда успеет сдать билеты, так ведь?              Может, Саше получится смириться с тем, что Миши ему невероятно не хватало теперь. Кто же мог предположить, что от испуга Саша может говорить такие резкие и жестокие вещи, от которых нормальные люди…              А что собственно произошло? О каких именно мечтах говорил Миша? Почему так тих был на обратном пути, словно Саша его расстроил чем-то? Что всё это значило?              К пятнице Саша так и не надумал причину такого странного поведения своего друга — он надеялся, что они всё ещё друзья. Миша же может не звонить ему потому что занят работой! Или он занят чем-то другим… Какая разница? Саша же всё равно никогда не узнает, чем. Потому что судя по всему Московский решил, что их дружба не принесёт ему ничего, кроме муки. Его мечты разрушились, а Саша даже не понял, что он имел в виду.              И теперь всё казалось таким нелепым. Так глупо было сидеть в парке и ждать, когда его вдруг окликнут. Каждый день, сидя на одной и той же скамейке, Саша вспоминал те прогулки и дружбу, которая длилась так недолго. Он вспоминал каждое слово, каждый жест, каждую свою эмоцию. Но, казалось, что среди всего этого коктейля эмоций, важнее всего был Миша, который без везде. Иной раз Романову даже показалось, что он думает — и голос в его голове звучит Мишин, не свой собственный.              Это было похоже на помешательство, которое так скоро сменилось тоской, потому что центра, который объединял всё, больше не было в его жизни. Миша просто не звонил, предпочитая, видимо, кого-то другого.              В детстве Саша был очень послушным ребёнком, но с тем же и очень ревнивым. Так что теперь его мучили картины, с выдуманными им людьми с расплывчатыми чертами лица, которые сновали вокруг Миши. А тот же в Сашином разуме не имел вовсе никакого представления, просто потому что Романов понятия не имел, какие черты подойдут его другу. Другие нравились Мише больше, чем слепой, беспомощный и молчаливый Саша.              Становилось больно каждый раз, когда в мысли проникала эта отвратительная и неприятная грязь, заполняя всё хорошее. Дул ветер, и Саша раздражался ещё больше, потому что Санкт-Петербург он мог почувствовать только так: через голодный ветер, шум проезжали машин и разговоры прохожих. Для него это был город-муравейник, где нет никакого спокойствия. Только когда рядом с ним шёл Миша, подталкивая его в нужную сторону, Саше становилось всё равно на внешние раздражители, и он открывал свои слепые глаза. Он начинал видеть через чужие слова, в каждой букве была заложена какая-то эмоция.              Сейчас же было пусто. Поэтому от переизбытка эмоций Саша отправился в театр, желая поскорее прислушаться к одному из проводников: барабаны и железные тарелки означало какую-то важную часть, и в тот же миг Романов всем своим нутром прислушивался к музыке. Он хотел спросить у сопровождавшей его женщины, не видит ли она кто сидит за барабанами. Если бы она только описала…              Но он не смел обратить её внимание на него, желая, чтобы Миша остался таким лишь для него. Пусть только Сашу он будет сопровождать резкими звуками, от которых дрожали его бёдра, спина, руки и даже губы. Романов наизусть знал сюжет, музыку и всякий раз, когда вот-вот должен был раздаться удар, он замирал.              По полу стучали пуанты, но их он теперь не слышал. Его не интересовали ни движения, ни обрамление зала, о котором он часто думал. Теперь он пришёл в театр ради одного лишь Миши.              В антракт, когда большинство зрителей вышли из зала, он вдруг задумался: не мог ли кто-то заменить Мишу? Вдруг сегодня не его рабочий день или что-то в этом роде? Кусая губы, Романов решил, что если всё так и есть, то это судьба. А с собой он как-нибудь справится.       

***

             — Сегодня полный зал, ты видел? — Камалия всё ещё вела себя несколько неловко, потому что старалась отвлечь Мишу. За это Московский был ей, безусловно, благодарен, хоть это и не имело никакого смысла.              С собой он справится, так что переживать не стоило. Просто ему нужно время.              — Видел, — кивнул он.              — А там нет?...              — С чего бы ему там быть? — не отвлекаясь от нот, которые он старательно листал, спросил Миша. Голос его был сухим, как и каждый раз, когда Камалия снова и снова спрашивала его про таинственного зрителя.              К слову, она до сих пор не знала, когда и как они сблизились, потому что решительность спросить у неё не было, а у Миши не было сил говорить об этом.              — Ну… Вдруг. Может, у него такая защитная реакция, ты не думал? Он отвергает всё, чего ему хочется, потому что однажды уже потерял что-то дорогое.              Она говорила глупости. В самом деле, если человек открыт для дружбы или чего-то ещё, то он должен всячески это показывать, зачем же прятать что-то внутри? Миша вырос в семье, где были ссоры и конфликты, — порой очень серьёзные, — но все они решались, потому что между ними была любовь и взаимоуважение. Так почему бы Саше скрывать свои чувства?              — Может, он привык жить в оболочке, в которой он не защищён?              — Перестань, Камалия. Это в прошлом.              — Как же в прошлом?! — воскликнула она. — Ты с каждым днём всё печальнее и печальнее!              — Я не буду разбираться в том, насколько он хочет или не хочет этого общения! — резко отрезал Миша. Ему уже начала надоедать Камалия с её намёками на то, что всё не так, как кажется.       Но Миша прекрасно знал, как всё это кажется другим. Просто глупая ссора, просто недопонимание. Но он вполне ясно уяснил, что Саша закрыт. Он не хочет ничего из того, что может предложить ему Миша. Так что всё впорядке.              — Миша… Но ведь это может быть…              — Мне не нужно знать, что это может быть. Я понял то, что хотел.              Камалия замолчала и мрачно посмотрела на Святослава, который стоял рядом. Тот как всегда молчал, но сейчас вдруг решил сказать:              — Мне кажется, это правда.              — Конечно, она же твоя девушка, — хмыкнул Миша. Больше он не мог выносить этот разговор, так что развернулся и ушёл, оставляя их в компании друг друга.       

***

      Музыка звучала всё громче и громче, оглушая его. Но он не мог перестать представлять, как касаются тонкие пальцы Миши барабанных палочек, как он суетливо смотрит на дирижёра, а затем на ноты. В голове Саши это было похоже на то, что он пришёл на спектакль послушать одного лишь Мишу. На самом деле, так и было. Его не волновали другие, он следовал за звуками барабана и тарелок.              В прошлый раз, когда он приходит в театр, его волновали люди, которых он пугал своим пустым взглядом, но сегодня Саша пришёл без очков. Сегодня глаза его были открыты. И всё это для Миши.              Как зритель Саша сделал всё, что мог, чтобы отблагодарить артиста.              Когда прозвучали последние ноты, зал поднялся на ноги и раздались оглушительные аплодисменты. Романов никогда раньше не вставал, чтобы кому-то похлопать, да и отец учил его, что лучше посидеть, чем скакать на месте и хлопать. Но сегодня Саша вдруг поднялся с места и захлопал. Он не знал, в какую сторону смотрели его глаза, но душа была там, в месте, где сидят музыканты.              Кто-то рядом с ним уже встал, чтобы уйти. Но Саша стоял и хлопал до того момента, пока не стал единственным, кто ещё не переставал дарить аплодисменты. Ему стало бы неловко от того, что он отличается от толпы, но отчего-то сейчас ему было всё равно. Он просто хотел попробовать сделать то, чего никогда не делал.              — Вам понравилось, Александр Петрович? — спросила работница.              — Если я хожу сюда почти каждую неделю, то невозможно, чтобы мне не нравилось тут.              — Просто… это же нестандартно, правда? — она издала неловкий смешок.              — Что именно? — Саша не поворачивал голову в её сторону, он, казалось, носом хотел поймать запах Михаила, который должен быть не так далеко.              — Просто разве есть в этом какой-то смысл? Спектакль нужно смотреть, — женщина сказала это таким тоном, будто Саша был дураком, который не верил в то, что ослеп.              Романов тут же весь ощетинился. Ревность, которая была вызвана им самим, раздражение от звуков города и, наконец, поведение этой наглой женщины наложились друг на друга.              — С каких пор театр стал местом для всех, кроме меня?! — резко спросил он.              — Александр Петрович! Конечно, он и для Вас тоже! — воскликнула она, вероятно, привлекая внимание окружающих. Но Саше было всё равно, как и всегда. Он никогда не видел этих людей и не создавал с ними никаких отношений, так чего ему стесняться?              — Тогда что не так?              Она замялась, потому что ответа не последовало.              — Едьте домой одна, — бросил Саша, прежде чем ступил уверенным шагом в сторону прохода партера.              — Нет, подождите! Простите! Ваш отец…              — Я же сказал, чтобы Вы уходили, — прошипел Саша, не оборачиваясь.              Он шёл уверенно, ощущая взгляды в спину. В руках у него была палка, о которую он не опираться, потому что знал здание театра наизусть. Вот только от злости он позабыл, что у выхода из партера есть довольно неприятная ступенька. Раньше его могли предупредить сопровождающие или палка, но теперь он был погружён в свои мысли.              Точно как и в метро, Саша начал падать. В тот раз его поймали крепкие руки спутника, который тут же начал извиняться за то, что не предупредил. Теперь же схватить Сашу было некому, поэтому он приготовился к падению, но тут кто-то стремительно побежал сзади и поймал его.              Первым, что ощутил Саша, был запах. Такой приятный и вкусный. Совсем не резкий аромат духов, какой был у его отца. Потом Саша почувствовал, как чьи-то крепкие руки обвивают его талию, прижимая к себе. Чужая грудь вздымалась очень резко, и было почти слышно стук сердца.              — Всё в порядке? — спросил кто-то ему на ухо.              Саша тут же вздрогнул, выворачиваясь из хватки рук. Он знал, кто его снова спас. Этого человека он не перепутал бы, возможно, и через двадцать лет, когда память бы подвела даже самых стойких. Его память была иной: он запоминал голос, запах. Остальные люди сначала запоминают лица, а уже потом остальные вещи, но Саша не мог видеть.              — Я…              — Саша… — так же тихо и нервно пробормотал Миша.              Это было так глупо. Саша слушал его на протяжении двух часов, он хлопал дольше всех, но при этом, стоило ему встретить своего кумира, как тут же растерялся.              Не сказав ни слова, он тут же бросился куда то в сторону, но напоролся бёдрами на сидения. Ему хотелось бежать, но он напрочь забыл все выходы. Поэтому Саша так и стоял беспомощный, сжимая в руках свою палку.              — Александр Петрович! — забрюзжал кто-то рядом.              Саша поморщился, представляя, как это всё выглядит для остальных. Что за цирк он тут устроил?              — Всё в порядке. Я в норме, — отмахнулся он.              Миша стоял совсем рядом, потому что аромат его духов никак не утихал. Наоборот, казалось, что он становится всё сильнее и сильнее. Невольно Саша вспомнил, как касался его Миша, когда они ехали в метро, как шептал на ухо что-то.              — Вы…              — Едьте домой.              — Но вдруг…              Он перестал её слушать, нелепо поворачивая голову то в одну сторону, то в другую, стараясь понять, где находится Миша. Он был слева от него — понял Романов, но не по запаху, а по тому, как тихо он сказал:              — Привет.              Саша сглотнул.              — П-привет.