betrayal

Тик-так. Тик-так. Нок-нок. Нок-нок. Лязг. Полночь. Нок-нок. Нок-нок. — Может, ты сядешь? — А может, ты пойдёшь нахер? Тик-так. Тик-так. Тик-та… Да твою мать! Чуя размазал пальцем по кирпичу оголённого куска стены бесшумно запекающийся кончик сигареты. Плотная кожа перчатки испортилась о затухший огонь, съёжилась и ударила палёным в нос совсем несильно, но ударила и поплыла по комнате вместе с остатками дыма. Чуя отошёл от облупившейся до основания — его стараниями — стены и стал напротив часов, которые тикали на комоде, антикварно поблёскивая и оседая мерным постукиванием в зудящих висках. И на зудящих пока ещё не содранных костяшках. Но они очень жаждали оцарапаться о стекло циферблата и вспороть перчатки о стукающий механизм, чтобы эта дрянь наконец заглохла. — Разобьёшь их — и мы потеряем счёт времени, — флегматично предупредил Дазай, заметив, куда подорвался Чуя — а не заметить буравящий взгляд напряжённой фигуры на часы невозможно. И добавил, зная, какая реакция последует за его словами: — Хотя счастливые часов не наблюдают, поэтому бей, если хочешь, душа моя. И Чуя послушался — врезал Дазаю с оттягом и хрустом костяшек о клацнувшую челюсть. — Пасть прикрой, — пробасил он и снова вернулся к стене у окна. Там на подоконнике лежала пачка сигарет, в простенке торчал кинжал, воткнутый в раздробленный ровно с центра экрана рабочий телефон Дазая, на грязном ковре силуэт рукояти перекликался с деревянными шпросами. Чуя снова чиркнул зажигалкой и подумал, что хочет кинуть её на этот сраный ковёр, чтобы всё здесь нахрен сгорело. Он закусил щеку и кисло поёжился, когда дым по новой защипал раны во рту — Чуя несколько раз сдирал зубами кожу со внутренней стороны. Дазай смотрел в ту сторону, куда откинулась голова — на трюмо, покачивал перекинутой на колено ногой и воздерживался от завываний каких-нибудь фальшивых мелодий. Чуя видел, что он порывался, но то ли зубы звенели, то ли они не звенели, и оттого он не горел желанием, чтобы с помощью Чуи они-таки совсем рассыпались, он молчал. Тик-так. Тик-так. Нок-нок. Сраные часы, сраный дом, сраная комната. И сраный Дазай. Ничего этого бы не случилось, не пойди Чуя на переговоры в это злосчастное Агентство как представитель Порта. Ничего бы не было, если бы заместо Чуи с Фукудзавой беседовал Хироцу — они бы сошлись лучше, старикан отлично бы расположил к себе без сильных убытков. Но нет, блядь, Чуя — представитель Мафии во всевозможных переговорах, как зарубежом, так и здесь. Чёртово лицо, вижуал или как там сейчас принято называть всех, кто светит своей рожей по случаю и без. Вижуалом злоебучего Агентства был Дазай. На самом деле тот очкастый Куникида — тот, кто имел больше ролей Чуи, но вот эта смазливая дрянь был чуть ли не в каждой бочке переговоров. И вот они здесь. Они не то, чтобы подрались, но хорошего мало в том, когда тебе прилетает в живот, когда ты метил раздробить кулаком голову, чьи мозги опять решили выебнуться. Чуя в самом деле считал, что это всё подстроил Дазай. Наученный опытом, он чувствовал конкретный пиздец, потому что вся задница, которая случалась с Чуей, делалась напрямую от этого ублюдка. Всё дерьмо было только с подачи Дазая. Да твою мать, у Чуи даже грёбаные итальянские оккультисты крови не выпили столько, сколько этот обмудок. Ни одна ситуация не могла сравниться по психотряске сильнее, чем та, в которой проскакивало «…и Дазай-сан…». И Чуя, чёрт возьми, был очень даже прав. Чёртов дом-ловушка. Чёртова сраная гроза. — Может, ты успокоишься, и мы дождёмся команды? — выдвинул попытку Дазай и мыкнул, чтобы добавить что-то, но почему-то скомканно смолк. За спиной послышались его неспешные шаги, что-то звякнуло звуком старья, которого тут навалом, скрипнули небольшие петли, напоминающие открывание чемодана или чего-то по его мотивам, затем Дазай чем-то зашуршал, а Чуя хотел рявкнуть, чтобы он и дальше сидел на заднице ровно и не действовал на нервы ещё больше, чем мог. Но по всей комнате прокатилась музыка, и это сбило с толку ещё больше. Чуя, подобно хищнику, вздёрнул голову на звук и прищурился, сверкнув недобрым взглядом на выжидающего Дазая. Оба они прислушивались и смотрели друг на друга, пока Чуя, медленно разделяя слова и прокатывая рычащую «р», не сказал: — Это, сука, граммофон? Дазай пожал плечами и перевёл вес на одну ногу, прикладываясь локтем к поверхности консоли, на которой возвышался граммофон в бордовом облупленном чемодане. Запрокинул голову назад — балдахин здесь сросся с паутиной в двойном кружеве. Он покачал головой в такт музыке, а на лице отразилось расслабленное настроение, словно Дазай собирался валяться в беспечном кайфе, а затем тот проинформировал: — Здесь, оказывается, столько пластинок. Приятно, что хозяева были со вкусом к блюзу. Чуя подавил клокот неясного раздражения то ли на Дазая, то ли на всю ситуацию в целом. Он снова затёр выкуренную сигарету и сухо буркнул: — Прекрасно, вы на одной радиостанции покупали подписку, рад за вас. Дазай одёрнул его, но сделал это в своей манере — пренебрежительно-смешливо, так и набиваясь чёрт-те на что: — Чуя, если до тебя пока не дошло, то чем больше ты злишься, тем веселее нам будет в этой комнате. Конечно, коллекторы круты, но я не думал, что Мори-сан так лихо скатил тебя до них. — Ты о чём, блядь? Дазай оббежал всего Чую изучающим взглядом, весомо задержался на ладонях и потом вернулся к лицу. — Ты же хочешь рассчитаться по долгам, я прав? Чуя втянул носом воздух и мысленно отвёл отсчёт сразу от ста, чтобы дойти до единицы и всадить кинжал за спиной уже себе в горло, потому что говорить Чуя не хотел. И видеть сучьего Дазая он тоже не хотел. Чуя растёр пальцы, помассировал их и сделал первый шаг вперёд, клоня голову к плечу. — Считаешь, что твой дрянной язык решит проблемы? Дазай хмыкнул, качнув головой. — Боюсь, ты не дашь продемонстрировать все мои умения языком, поэтому сойдёмся на том, что словесно — может быть. Чуя прерывисто выдохнул, округляя в усталости плечи. Он заебался, очень сильно, и больше всего он хотел упасть и заснуть. Желательно навсегда, но хотя бы вернуть тишину было бы уже успехом. Он надавил на переносицу и договорился сам с собой, что убивать Дазая не рентабельно для Мафии, а уж потерпеть, как делал это все прошлые годы, Чуя как-нибудь сможет. Сможет ведь? Ох блядь, сил бы только. Он стянул пиджак и бросил его в кресло возле заброшенного камина, растёр поочерёдно запястья, обходя кровать с противоположной от Дазая стороны. Вдавил в пыльную постель колено и враждебно дёрнул бровью. — Вперёд. — Чуя рухнул на кровать, заводя руки за голову и скрещивая голени, и прозвучал без толики энтузиазма: — Я жажду увидеть шоу. Дазай получше развернулся, уложив оба локтя на консоль, почти ложась на неё спиной, вытянул ноги вперёд, чтобы было удобнее, и смешливо посмотрел на картинную фривольность позы Чуи. У каждого из них ломало пальцы, и чем ближе, тем отчётливее жглись старые, обугленные шрамы. И оба они делали вид, что им нормально. Агрессия Чуи более чем понятна и даже обоснованно-ясна — Дазай оборзел, и это повод, чтобы напомнить ему, что Чуе нахер не сдалась их связь. Дазай получил по роже, когда они оказались из-за странно сомнительных обстоятельств погоды вместе в одной комнате уже потому, что сознался, что подбился на это дело, чтобы поговорить. Поговорить, сука! Вспомнил он, оказывается, что петля у него висит не только на шее, но ещё и пальцы эти его чёртовы были обмотаны рваной ниткой. Вспомнил, что есть у него тут человек один, который родственной душой зовётся, и почему-то, с какого-то барбитурата решил, что его дерьмо Чуя примет с распростёртыми объятиями. Хера с два. Чуя не знал, каким образом они двое вообще имели одну нить на двоих, потому что ему откровенно хотелось истерично смеяться всякий раз, когда он смотрел на них в отражениях витрин или зеркал. Да они же совершенно разные и нелепые, и самое отвратительное то, что Судьба, Вселенная или кто там этой чертовщиной заправляет, подгадила Чуе именно Дазаем. У Дазая извращённый и эгоистичный ум, чтобы он не пытался закрутить на собственной и чужой шеях красную петлю. У Дазая точно нить чернела густотой кровью, и с неё капала нефть. Быть связанным с таким — прямая дорога к обрыву. И Дазай захотел связь. Ёбнуться можно, думал Чуя, отвлечённо смотря в потолок. Тот самый Дазай, который кинул его, тот самый, который только и делал, что отравлял ему жизнь своими мерзопакостными поступками, вдруг решил, что Чуя примет его. Чуя не знал, любил ли он его раньше, может, да, может, имел только задатки мазохистской болячки «любить ублюдка», потому как сейчас ненависть и постоянно кровящая рана не давали Чуе видеть за ними проблески чего-нибудь слащавого или романтичного. Они стали преградой, чтобы он не мог сказать, что испытывает что-то к Дазаю до сих пор. Иногда Чуя думал, что больше всего на свете хотел бы обидеть Дазая. Так сильно и крепко, чтобы тот отшатнулся от него, посмотрел поражённо и неверяще, хлопнул своими этими тупыми ресницами и округлил глаза. Чтобы Чуя увидел в этом болоте, как убегала неясная гадость и сменялась чистой обидой, приперчённой озлобленностью. Чтобы Дазай раз и навсегда прекратил совать свой нос в его жизнь. Но ровно как он желал больше всего на свете заставить Дазая его ненавидеть, Чуя ненавидел, что сделать этого не мог. Мораль Чуи стояла ему поперёк горла, но он никогда не опустится и не обратит против Дазая то, что тот прежде ему доверил. Не потому, что Дазай — исключительный и уникальный, а потому, что таков Чуя — он несёт на своих плечах то, что доверили ему люди, и в отличие от Дазая о верности Чуя знает больше. И Чуя старался быть верным себе. Дазай всегда донимал в шутку всей этой чушью родственных душ, но шутка слишком затянулась — сука, семь лет, — и вот они в самой заднице. Дазай трепал об этом так много в подростковые годы, что иногда Чуя хотел всучить ему в зубной ряд кукурузу, чтобы не слышать эти бредни. — А вот будь Чуя со мной связан, я бы всегда мог найти его и благородно помочь, — говорил Дазай, подбивая Чую умаслить его помочь с непоняткой в отчётах. Вместо упрашиваний, стоя на коленях в унизительном наряде, Чуя, хорошенько врезав за фантазию, докапывался до сути и находил ту самую деталь, которую Дазай «заботливо» подмешал ему, чтобы бумаги не сходились. — А вот будь мы связанны, я бы дарил Чуе букеты из алых камелий, — говорил Дазай, вымачивая в крови на зачистке листья, сорванные с ветки. — Если бы мне всегда пришлось видеть рядом с собой Чую, то я, так уж и быть, смог бы стерпеть твои неотёсанные повадки, — ляпал Дазай, когда Чуя учился этикету и зубрил положения приборов, нормы идеально собранных костюмов, танго, вальс, проклятое кейго. И только в последний год перед уходом из мафии Дазая словно пуля чиркнула по затылку, что вместо трёпа о том, что они точно связаны, Дазай стал насмешливо фыркать, что они не связаны. — Извини, крошка Чу, но ты ниже меня, а родственные души — это отражения друг друга. Я не настолько маленький. — Не могу решить, мне будет завистно, что кому-то достанется это тело, или мне будет жаль того, кто свяжется с твоим мерзким характером. — Трудно представить, чтобы Чуя был похож на меня, ведь в отличие от Чуи я-то умею быть снисходительным к людским недостаткам. Например, я снисходительно прощаю тебе твои тявканья вместо нормальной речи. За такие слова Дазай заслуженно получал по печени. И Чуя в самом деле не знал, как должна проявляться эта пресловутая красная нить. В какие годы, периоды, моменты. Что вообще способствует тому, что она появляется и становится видимой? Помимо предательств. У всех вокруг всё так смазливо-розово с этими нитями, что даже тошно думать о том, чтобы они с Дазаем однажды «случайно» коснулись друг друга мизинцами, кончиками пальцев, и у них проскочил этот стреляющий разряд по венам, а пальцы отяжелели от узлов красной чуши. И сердечки в глазах. Боги, как же нереалистичны эти фильмы с такой тематикой. Ничего и близко не было. Чуя в их пятнадцать врезался в Дазая с такой вертушки, что там только кости в форме сердца можно было бы раскидать по земляному асфальту — всё. Никаких нитей, разрядов, ничего, что сказало бы им сразу, что они — грёбанные родственные души. Встретить душу так рано — подарок из космоса, статистики сейчас по всем этим показателям выводятся к людям годов тридцати и выше. Но они двое даже не поняли этого. Просто не поняли, не время. Зато давить истошный крик в восемнадцать было самым тем, что нужно — именно так Чуя и представлял себе узнать, что у него есть — была — родственная душа. Именно наблюдать у себя на мизинце почерневшую и обуглено болтающуюся нить Чуя и хотел. Видеть шрам вокруг пальца и перманентно игнорировать боль от ломки костей ладони. Чуя, может быть, сделал вид, что ничего никогда не было, сказал бы «ушёл — так ушёл, пиздуй себе». Может, смог бы делать свою работу нормально, он, блин, и так всё это делал и делал успешно, тут уж нельзя не согласиться. Но вот они здесь, и это потому, что одна ублюдочная тварь вздумала, что «делать вид» у них не максимум, на котором они находятся в отношении друг друга. — На что ты надеешься? — прямо спросил Чуя, когда Дазай уже собрался разразиться всеми этими красивыми оборотами и всякими лирическими метафорами. Дазай хлопнул ртом, поджал губы и по-птичьи наклонил голову, будто был сбит с толку, что Чуя только что дал зелёный свет объяснениям, но вклинил перечёркивающую его прошлое «вперёд, я жду» деталь. Они молчали достаточно, чтобы пластинка прекратила играть и затихла, шумя только перебоями иглы по ямкам винила. — Я хочу доказать, что заслуживаю шанс, — просипел Дазай и прочистил горло. Чуя почувствовал, что время до момента, когда их подберут, чтобы выдвинуться в назначенную Агентством точку, окажется вечностью в котле. Если у Дазая такие амбиции, то Чуе стоит в край упиться алкоголем, чтобы выдержать его оправдывающие спичи. — Думаю, что если ты метишь в адвокаты дьявола, то должен хотя бы иметь при себе раздвоение личности. Хочешь продемонстрировать сценку с несколькими ролями за раз? — Чуя колол если не своим застрявшим у окна ножом, то словами. Прочно, остро и даже острее лезвий. Если Чуя не мог здесь и сейчас рассыпать Дазая по частям, то он постарается сделать из слов колючую проволоку, чтобы обмотать в пространстве вокруг себя, как ещё одну паутину, и чтобы Дазай всё же сдался под натиском. — Если мне понадобится отыгрывать больше ролей, чем я и так делаю, то я воспользуюсь твоим замечанием и предложу тебе роскошную пьесу, — снисходительно кивнул Дазай. И чёрт бы его разодрал, он только что отбил Чуе нематериальную пощёчину, что никуда не уйдёт, пока не вывалит своё дерьмо на него. Может, стоит притвориться глухим? Изолировать себя с помощью гравитации и перекрыть доступ перепонкам ловить звуки? Хах, если Дазай в этом полумраке увидит Смутную Печаль, то перешагнёт опасность приближения и прилипнет к Чуе, чтобы обмотать вокруг его руки свой дрянной пояс и снова отойти на расстояние, чтобы только по этой цепи обнулять каждый раз, когда Чуя захочет черпнуть алого по венам. Жаль, что это не кровь. И Дазай начал с честного, по его мнению, открытия для Чуи: — Я не предавал тебя. Чуя не удержал сбитого смешка, продолжая отвлечённо смотреть в потолок и слушать тик часов, потому что видеть эти поджатые в напряжение губы, с которых хуй разберёшь, где слетала правда, а где — выверенная ложь, то, чего Чуе хватило бы, чтобы потерять еле шатающееся самообладание. Потому что всё это время он был достаточно сдержан. Тик-так. — Я не предавал тебя, когда уходил, — повторил Дазай так, как бы пытаясь вбить слова в воздух, утрамбовать их на коже и рассказать абсолютно всё только одной этой фразой. — Да, я так и понял, извини, — сухо сказал Чуя. — Ты просто забыл предупредить меня об этом, когда закладывал взрывчатку в мою любимую тачку. — Это… вынужденные меры, — упрямо проговорил Дазай. Он с деланной шуткой ощерился: — Когда Чуя строит такие грозные мордочки, сложно сосредоточиться. Я словно в ЦРУ на допросе. — Тебе не привыкать. — Сделай хотя бы вид, что жаждешь истории. — Я жажду похоронить тебя в этом блядском доме, замотав в этот блядский ковёр и воткнув иголку граммофона тебе в висок, ты правда считаешь, что можешь тратить время на трёп? Дазай усмехнулся, уловив просьбу Чуи убрать скрип иглы по винилу. Он сдвинул её в сторону, говоря: — Ты не поверишь мне, но я очень старался вести себя мудаком последний год перед уходом. Чуя холодно дёрнул бровью. Капли дождя усилились — нок. — Ты мудак всё время, что я тебя знаю, поэтому не льсти себе. В тот год ты не был исключителен. — Это я уже и так понял, — тяжело вздохнул Дазай. — Но я в самом деле очень старался. Даже завёл шкалу уровня обид Чуи за шутку. Запомнил нелюбимую еду, чтобы подмешивать это, таскал всякие безделушки из квартиры и проверял, какие сильно нужнее. Я бы назвал это заботой. — Тебе всё же стоит проверить червей в твоей больной голове, — с безрадостным смехом пробормотал Чуя. Забота, боги, какая же бесподобная чушь лилась изо рта этой дряни. — И ещё я бы мог вставить, что не меньше тебя был в ужасе, когда нить лопнула. — Ты пытаешь оправдаться очень неумело. Я рад, что ты страдал, ты же в курсе? — Да, потому и говорю, что мне тоже было больно. Чуя видел этот длинный конец нити, который почти волокся следом за Дазаем. Он не знал, почему не увидел их связь раньше, и для чего было узнавать о ней только тогда, когда она оборвалась, но теперь, только спустя четыре года, Чуя видел, что Дазай зачем-то перемотал все пальцы себе этой красной дрянью, конец которой идентично Чуи впадал в смоляную черноту. И она болела точно не меньше. И если Дазай утверждает так, словно видел их связь раньше, то Чуя может понять, чего того переклинило в тот год — он увидел нить. И промолчал. — Если я правильно понял твои сопли, то ты подготавливал меня к тому, что однажды кинешь? Дазай поморщился и покривил губами. — Я не говорил, что кину тебя, я говорил, что может случиться что-то, из-за чего у нас будет шаткое состояние. А разве это не оно и есть? — Я хотел предвидеть, сделать расстояние раньше, чем нас сшибёт с ног. Не успел. Чуя длинно выдохнул. Дерьмо. Боги, Дазай развёл такое дерьмо вокруг них, что Чуя честно не знал, что хочет он сам и что хочет этот мудак. Дазай уже выбрал не его, да, пусть и не совсем сознательно, но думать-то нужно было, когда феерично покидал организацию, в которой была родственная душа. Естественно, это дало последствия. И естественно, эти последствия сказали, что у Дазая будут люди поважнее Чуи, поэтому их связь не больше, чем элемент, который иногда будет досаждать болью в руках. Всё. Нок. Чуя злился. Не на то, что он не номер один для Дазая, а из-за того, что он, как показывала жизнь, не заслуживал банального уважения, чтобы о него не вытирали ноги так, словно он стерпит многое со своей дрянной преданностью людям. У преданности ведь два значения: тот, кто верен, и тот, кого предают. Чуя злился, что не заслужил банального диалога, который должен был прозвучать вместо взрыва на парковке. Похер, как живёт Дазай, абсолютно наплевать, что и кого он строит из себя, Чуя просто хотел тогда жить так, чтобы ему не нужно было что-то выяснять о себе, об этом ублюдке. Просто заниматься работой, своей жизнью, без лишней фигни. Чуя сел на кровати и подтянул ногу к себе, чтобы опереться локтем на колено и помассировать веки. — Я ненавижу в тебе всё без исключений, — хрипло выдохнул он. На хмык Дазая, что, мол, это закономерно, Чуя твёрже произнёс: — Но больше всего меня тошнит от твоей исключительности. Ты всё время считаешь, что можешь что-то решать за всех. — Могу я сказать, что облажался? Я до последнего надеялся, что это нереально. У Чуи шрам очень даже реальный: жёгся иногда сильнее, иногда ломало пальцы, вечером, когда перчатки скинуты, глаза мозолил вечный ожог, а красный кусок нити имел обугленный и разлохмаченный конец. Это было очень реально, и сейчас, когда ему почти до скрежета зубов неприятно, Чуя понимал, что ломка пальцев всегда была тогда, когда он был на выездах и бродил по Йокогаме — где-то рядом шлялся этот ублюдок. Грёбанный радар, как найти Дазая Осаму. Тик. Так. Тик. Так. Лучше бы Дазай оказался прав, когда трепал, что у родственных душ отражения друг друга «на лицо». Тик-так, тик-так. Нок. Чуя — выкрученная на максимум экспозиция. Дазай — выкрученная на минимум. Нок-нок. Тик. Так. Чуя всегда делал слишком много, Дазай не делал никогда даже до отметки «удовлетворительно». Однако то, как сильно искривлялось всё за кулисами абсурдного спектакля, бросало в неясную тошноту. Чуя делал то, что должен, ни каплей больше. Дазая же распирало начинать шароёбить, выплескивая свою невнятность в капризных завываниях слащавых песен Тейлор Свифт, будто в его мире самым большим драматичным потрясением стала подскочившая цена на бинты. Тик-так. Тик-так. Тик-так. Чуя не был драматичен никогда, Дазай — сопливая, вылезшая из американского подросткового фильма главная героиня. У Чуи не сказать, что всё было просто, у него всё было просто, пока это не касалось Дазая. Этот ублюдок же не мог разобраться даже в том, что он больше любит: получать глюкозные комы от переизбытка сахара в кофе или есть своих чёртовых крабов. У Дазая всё было сложно, но разобраться с Чуей он мнил, что ему легче всего. Ведь у Чуи всё просто, так? Нихуя не просто. Тик-так. Тик. Так. — …Ну знаешь, я вообще-то многим раньше пытался для эксперимента порвать нить: секаторы всякие, даже хирургические пробовал. — Дазая передёрнуло, словно он вспомнил о последствиях касаний к неприкасаемым хирургическим приблудам. Тик-так. Тик. Так. Нок-нок. — Когда лазил по стройке около Сурибачи, там из-за призраков всяких вот этих кукольных, — тик-так, — все рабочие побросали инструменты, и ну, мародёрством это даже не назвать, — нок, — потому что болгарка там же и сломалась…. — Дазай, хватит. Нок-нок. Нок. Нок. Нок. Нок. Нок. Нок. Нок. Нок. Нок. Нок. Нок. Нок. Нок. Нок. Нок. Нок. Нок. — …И помнишь я пропал на три дня перед поездкой в префектуру? Я там со злости прыгнул вниз и повис на швеллере на этой нити. И вот реальные мародёры уже нашли меня, мы с ними… — Дазай. Дазай замолк. Нет не потому, что дрожащий голос Чуи вдруг добрёл до него через ересь, которую он распинался щедро вылить на этот гнилой ковёр. Кинжал, который до этой минуты оставался новоявленной инсталляцией у окна, теперь творил иную: вонзился в оглушающе треснувший циферблат часов, что стояли в считанных сантиметрах от привалившегося спиной к консоли Дазая. Красил красным сиянием снизу руку и плечо в высохшем плаще, оседал полоской на плотно сомкнутой челюсти и отражался в непроглядно чёрных глазах. Чуя поднялся с кровати и постарался совладать с дыханием, заставить лёгкие раскрыться, перестать убого давать вдохнуть одну сотую возможного кислорода. Это нельзя было характеризовать паникой, не назвать злостью, даже на печаль мало походило. Это было чем-то настолько тошнотным, что желудок скручивало в намёках, однако даже этого не происходило. Чуя прислушивался к тишине, которую убийственно сильно хотел услышать вот уже чёрт разберёт сколько. Она, тишина, была такой тяжёлой, что время без стука часов в сопровождении сбитых капель дождя по водостоку начало вязнуть. — Твоё время вышло, — сказал наконец Чуя, начиная бесшумно двигаться по комнате, чтобы забрать вещи. Зажигалка, сигареты, пиджак, плащ у двери. — Не раскрывай больше рот в мою сторону. Чуя не решился лично подойти и вытащить кинжал, а потому Смутная Печаль снова оставила отблеск на ничего не выражающем лице, прежде чем вернуть оружие хозяину. Осколки тоже блеснули и стухли, даже не подхватив немного дерьмового света от торшера. Чуя вышел из комнаты, затем — из дома, и посмотрел на нещадно разбушевавшийся ливень. Его тело мягко поволокло красным, и он чиркнул зажигалкой, прислонившись к стене. Неясность от темноты не давала никаких прогнозов, как скоро их подберут здесь и доставят всем слаженно-хуёвым коллективом в точку разборок. Чуя надеялся, что болтающий Дазай стёр понимание достаточно, чтобы вечность в той комнате в самом деле не оказалась всего лишь десятью минутами ожидания. Пусть прошло уже часа два хотя бы, боги, чёрт подери, блядские, ну пожалуйста. Чуя выпускал дым, думая, что зря он всё-таки стал пренебрегать тем, чтобы носить сразу две пачки сигарет: те, что потяжелее и те, что убивают лёгкие с одного вдоха. Он недавно перестал, вот совсем некоторое время назад — всю сраную заграницу обходился только одной, иногда, уже наедине выкуривая что-то более весомое. Но стоило ступить с самолёта, как дёсны зачесались выкурить сразу восемь пачек и сдохнуть, не доходя до злоебучего штаба. И где он сейчас? Правильно, в рифмованной части вопроса. Чуя холода не чувствовал — помогала способность, не пропускающая постороннее, и поэтому, когда знакомая — потому что Чуя её и менял на идентичную после фееричной разборки — машина сверкнула фарами, Чуя был относительно смиренным, чтобы закончить это дерьмо-дело как можно быстрее, даже если будут какие-то очередные форс-мажоры. — Здравствуйте, Чуя-сан! — Накаджима, хором с Хигучи выдавший за всех громкое, обеспокоенное приветствие, помахал ему, а затем, когда приблизился — поклонился. И тоже в синхрон с Хигучи. Куникида ограничился сдержанным кивком. — Где этот… — только и начал тот, и Чуя тут же подхватил: — Убивается под Мадди Уолтерса. На лице Куникиды отразилась примерно та же обречённо-кислая эмоция, какие регулярно появлялись у Чуи эксклюзивно для Дазая — ни одна дрянь так не капала на нервы, как он. Эта дрянь, думал Чуя, смотря вслед исчезнувшему в дверях Ацуши, наверное, каждого второго затрахала своими выкрутасами, и Чуе, вероятно, пришлось бы громко топнуть гравитационным шагом, чтобы расчистить себе путь из желающих лично схватить Дазая за затылок и макнуть в реку. И представление, сколько на самом деле мороки доставляло даже его убийство, отдалось почему-то Чуе таким бременем, что он на мгновение почти ссутулил усталые плечи и едва стянул брови к переносице от немеющих в судорогах пальцев. Боги, он пиздецки устал. Накаджима вернулся с Дазаем, и Чуя мысленно фыркнул: его ничего не отличало от того самого себя, когда Чуя встречал его из Агентства. Та же безмятежная ухмылка, те же манеры заталкивать руки в карманы и оттягивать плащ вперёд до того, что он натягивался длинными вертикальными складками от плеча. Едва ли в нём было что-то не то кроме мелкого синяка на щеке. И казалось, его наличие у этих детективов беспокойство тоже не вызвало. Получил — охуенно, так тебе и надо, болтливая ты приблуда. Вот как это выглядело. И Чуе на самом деле слишком много и одновременно мало требовалось для хоть какого-то равновесия себя внутри. Он устал от Дазая, от задания, даже от только показавших свои рожи детективов, от своих перчаток, от беспрерывного зуда на костяшках, и только теперь Чуя понял, что зуд отличался от простого вмазать — грёбаные ожоги чесались так, словно Чуя, не наученный прошлым опытом, снова обмакнул их в кипяток. И поэтому Чуя не запомнил, как заснул, прислонившись виском к стеклу, зная лишь то немного спокойствие, что рядом сидели Хигучи и Накаджима, а не эта ходячая мигрень.

***

С того офигенно ошеломляющего заявления Дазая, почти сдавших нервов Чуи и успешно завершённого дела прошло больше месяца. Это казалось вечность настолько, что теперь Чуя проводил вечера, крутя на указательном пальце свою красную проблему, пытаясь понять, что то всё же было. Ему категорически недоставало какого-то куска той херни, что осталась в том задрипанном доме. Словно что-то ещё или он, или сам Дазай не сказали. Может, Чуя что-то не спросил, Дазай не ответил. В конце концов, Дазай сам виноват — нехер было устраивать весь тот цирк, а потом выпячивать грудь с громкими словами так, словно он сделал треклятый подвиг, ебучее одолжение, почти снизошёл, чтобы, так уж и быть, исправить их невъебеннейшую проблему. Чую всё — всё, сука! — устраивало до того дня! Абсолютно. Сидишь в этой дыре благодетелей? Да хоть орденами доблести развесься! Сталкиваешь, как горных баранов в ущелье, своих бывшего и нынешнего подопечных? Вперёд, давай, напоминай всем о лицемерии, которым ты пропитан вместо парфюма. Хвалишься, какой крутой стратег, всякий гений, хуи в созвездиях звездочёта угадывать умеешь — да вообще прекрасно! Не забудь рассказать всем, как ты просрал свою родственную душу, звездочёт! Настолько яростные мысли казались не совсем тем, что описывало первое «всё устраивало». Чуя словил себя, что всё это показывало, кололо и неприятно ударяло скрипучим озарением, что он… обижен. Чертовски обижен. Чуя думал, он нет, но он очень даже да. За эти годы его обида притуплялась за работой, скрывалась за уверенным решением тоже забыть прошлое и видеть только настоящее. Она была замаскирована так аккуратно, что едва ли вообще её можно было разглядеть за обычным поведением Чуи, в радиусе которого не было того, кто это поведение в корне изменил бы. В радиус попал этот «изменник», и Чуя ужаснулся чёрной обиде, которая с годами накапливалась так, что теперь он не знал, как её хотя бы немного снизить, чтобы работать дальше. В конце концов, душевные чаяния Мафию не волновали никогда, а потому Чуе нужно держать себя так крепко, чтобы, даже падая, ему не помогали, потому что он удержит себя сам. Чуя виделся с Дазаем всего раз после той успешно проведённой миссии — столкнулся с ним в коридоре Агентства, когда передавал свой протокол дела, а также получал личный конверт от директора для босса. Из рук в руки — приказ ясен. И тогда Чуя шёл равнодушно, а Дазая вовсе занимала какая-то девчонка, которая поздоровалась с Чуей с опасной недоброжелательностью — наверное, её тогда Мафия взяла в приманки, зуб теперь точит. Но в общем — всё. Они не здоровались, можно сказать, вообще выглядели незнакомцами. И за любезно выполненное «не раскрывать пасть в его сторону» Чуя накинул Дазаю в карму четверть от четверти баллов. Но вот он Чуя: сидит у себя в квартире на диване и растягивает туда-сюда нитку, пытаясь понять, что во всём этом ему теперь не давало покоя. С одной стороны, очевидный плюс — он получил своё: дал понять Дазаю, что у того дерьмовые навыки шитья, чтобы суметь что-то залатать их ободранными нитками. Чуя шумно втянул носом воздух и растёр сильнее занывшую руку. О, он понял. Он обижен не всё время, обида появилась спонтанно от факта, что для Дазая «они» это то, что легко оставить и легко восстановить. Что-то, что он имеет право вертеть, как вздумается. Жить было легче, потому что Чуя мог верить, что есть чёткое разделение — тебя либо выбирают, либо нет. Всё. Нет такого, чтобы знать, что тебя снова хотят выбрать. Как статуэтку — сегодня она на полке, потому что вспомнилась, а завтра опять в завалах коробок в каком-нибудь шкафу ждёт следующей генеральной уборки. Тут вот так же и выходило: Дазай его будет или выбирать, или нет от ситуации, и какой критерий ситуаций — это то, что на самом деле не хотел знать, испытывать и пробовать Чуя. Он не хотел снова оказаться позади. Да, Дазай дерьмо, самая настоящая паскуда, но они были связаны, а это что-то, да значило ведь. Не могла же Судьба взять и упрямо повязать обоих совершенно не подходящих друг другу людей, просто из собственного сучьего веселья? Да, возможно, у неё отстойное чувство юмора, чтобы видеть какую-никакую взаимопомощь в их отношениях, где из полезного у них была только относительна совместимость способностей. Но этого же недостаточно, чтобы быть связанными. Что ещё у них могло вставать в пазы ровно и уверено? Да блядь, ничего! Чую трясло буквально от самого факта, что ему предстояло как-то уживаться с Дазаем дальше, ближе, теснее. И наверное, он должен быть благодарным за оказанную услугу со стороны того — сам испортил связь, сам убрал между ними хоть какой-то мирный мост Терра нуллиус. Но, сука, подгадил ведь своими охуенными амбициями. Чуя зашипел и сморщил нос, усерднее растирая ломающие фаланги. Если нить привычно мерно жгла ладонь, то осознание причины её нарастающей интенсивности ударило горячим в центр груди, заставив затаить дыхание, прислушиваясь. Ничего не происходило долго, но Чуя терпеливо ждал, то и дело поглядывая на пальцы. Очевидность одновременно вызывала ироничный смешок, и вместе с тем — Чуя не знал, что делать. Он выучил эту боль достаточно хорошо, чтобы уловить движения Дазая в его сторону. Слабо вякающая часть Чуи с какой-то надеждой предположила, что Дазаю просто что-то нужно в этом районе, и его маршрут не был с пометкой конечный пункт «квартира Чуи». Но если он в самом деле окажется под дверью, то что дальше? Чуя думал, они закончили в том доме, что разговаривать больше не о чём. Даже сослаться на дела Агентства Дазай не смел — они в ближайшие несколько месяцев не должны пересекаться, занимаясь каждый своими оборотами. И всё же да, свербящее желание достать молоток для мяса и садануть им по костям брякнуло синхронно вместе со звонком в дверь. Чуя слушал его, всё ещё сидя на диване. Ждал, проверял — уйдёт или нет. Звонок Дазай терзал нещадно: почти не давал передышки ни своим пальцам, ни механизму. Звук оседал в ушах и мешался в общий фоновый шум, однако Чуя стойко терпел. Ему и не такие приключения с организмом переносить приходилось, пара минут слуховой дезориентации не страшны. Но какого чёрта вообще? Дазай прекратил давить на звонок спустя несколько минут. Чуя снова прекратил дышать. Послышалось два глухих, тяжёлых стука, а затем всё окончательно затихло. Чуя встал с места и вопреки тому, чтобы подлететь к двери и посмотреть, он прошёл в кухню и поставил чайник. Достал с верхней полки кружку, из ящика справа — чай. Медленно, чтобы лишний раз не делать себе хуже злостной нитью. Он заглянул в холодильник, кисло решил, что аппетита нет, закрыл его. Тянул время? О да, ещё как. Чайник щёлкнул, Чуя снял его с подставки и тонкой струйкой по часовой стрелке стал заливать в кружку. Вернул на подставку, стал спиной к столешнице. Сжал пальцы на краю камня и отсчитал пять тягучих счётов. Потом ещё пять. И ещё. Отхлебнул на пробу кипяток. Несильно обжёг нёбо. Ещё пару раз по пять. Чуя огрызнулся на себя и прошёл в прихожую. Глазок показал длинный, хорошо освещаемый коридор и пустующую лестничную клетку. Невозможно, чтобы Дазай исчез, не забрав с собой эту тупо вякающую боль в руке — он точно там, гарантированно. Чуя вздохнул и щёлкнул замком, толкая дверь. Дальше пары сантиметров дверь не прошла — нечто сдавленно смеющееся мешало ей. — О, надо же, — сипло говорил Дазай, неуклюже поднимаясь с пола. — А я уж было правда решил, что тебя нет дома. Чуя сильнее открыл дверь, и его брови подлетели вверх, стоило Дазаю постепенно показаться. Чёртов облезлый кот с помойки — вот как выглядел Дазай. Перемятый грязный плащ, отсутствующее боло, растрёпанные хуже обычного волосы и… мокро, красно блестящая ладонь, прижимающаяся к руке ниже плеча. — Я думаю, — почти беспечно усмехался Дазай, красуясь своим видком, — пошутить, что заскочил за иголкой, ибо нитку при себе имею, или лучше всё же не озвучивать это? Чуя так и стоял на пороге, перебегая с руки на лицо Дазая. От того тянуло неясным морским душком, примешанным к хорошо узнаваемому, вгрызающемуся в мозг радужному бензину. Наконец Чуя выдавил: — Ты где, блядь, шатался? И то, что он вроде радовался, что Дазай не разговаривал и не смотрел в его сторону, и то, что они не виделись чёрт знает сколько, всё померкло, пока Чуя раскрывал дверь полностью и впускал Дазая в квартиру. Грёбанного, раненного ножевым едва ли не в локоть Дазая! Чёртов вечер четверга. Сраная четверть недели, абсолютно не предвещающая, что Чуя проведёт остаток рабочего дня за тем, чтобы срезать с руки того, о ком совсем недавно рассуждал с неясной целью, рукава плаща, рубашки и бинты. Дазай монотонно пил короткими глотками виски, предоставленный, как нечто разумеющееся. Они сидели на барных стульях молча, на столешнице развернулся чехол с инструментами и аптечка для экстренной обработки. Кружка с чаем осталась на другой стороне кухни, тонко дымила, и травяная композиция нещадно давилась уличным запахом из каких-то пробитых трюмов и спиртом. Чуя хмуро скользнул взглядом по остальному грязному плащу и всё же не удержался от повторного вопроса, который Дазай в подъезде проигнорировал: — В какой канаве ты был? Дазай повёл свободным плечом и мутно ответил: — В не самой глубокой. Чуя хмыкнул и крепче обернул бинт вокруг раны. — Не знал, что в моём районе начали рыть ямы бродячие собаки, — сказал он бесцветно. — Всего одна, — в тон ему ответил Дазай. Чуя сильнее насупился и поджал губы. Почему-то по телу ползла какая-то дрянная гадость, которую сложно отнести к ноющей руке. Тревожная зараза — вот что это. Вопросы не получили ответов, и от этого в животе скручивалось, словно Дазай пришёл не с не самым сложным ножевым, а почти в мясо изодранным. Казалось, что причину тот не расскажет ни под какой угрозой, а Чуя… ну к чёрту попытки вскрыть эту голову. Пошёл он к чёрту. — Почему ты решил, что у меня госпиталь? — спросил Чуя, когда вернул на место в ящик аптечку. Он облокотился поясницей о столешницу и сложил руки на груди, ожидая. Дазай посмотрел на свою свежебинтованную руку, медленно скользнул взглядом по барной стойке, а потом посмотрел куда-то перед собой и опять повёл плечами. — Коллегам не следует знать о том, где я был. Чуя оказался прав — Дазай шароёбился там, куда лезть не должен. Криминальное прошлое зазудело? Нет, скорее оно не исчезало насовсем, а просто держалось в тени. В той тени, которую отбрасывала светящаяся маска крутого детектива. Или Дазай решил написать новую главу в биографии — мало же остального послужного, он встрянет во что-нибудь ещё. — У тебя же есть своя квартира, — вспомнил Чуя. — Ты мог бы там зализать свои раны. — Я её продал. О? Он реально? Чуя был удивлён. Нет, она, конечно, функции и в Мафии раньше никакой не несла — Дазай, придурок, ошивался где угодно, но только не там, даже была у него другая ещё квартирка недалеко от штаба, которую Чуя помнил лучше, чем эту. И всё же Чуя видел совсем недавно, может, месяца четыре назад, как Дазай выходил из той квартиры и запирал её на ключ. Нет, Чуя за ним не следил — в срочном порядке переправлялся по воздуху в штаб, потому что кому-то что-то, как всегда, было от него надо «вот прям щас». Он мельком его видел, но этот его бежевый прикид супергероя Чуя и в толпе из сотен тысяч таких же плащей узнал бы. — О, — сказал Чуя вслух. — Ясно. Ясного в туманной голове ничего не было. Тон Дазая, когда Чуя его впускал и тон Дазая, который сидел у него на кухне — как две разные модели поведения. Преувеличенная бодрость поугасла, вместо неё Дазай отвечал так, словно ему и самому не очень-то хотелось быть здесь. Односложно, сухо, без дополнений. А ещё Дазай на него не смотрел: косо пялил вбок, рассматривал тёмный вид за окном, изучал пол, поверхности, но на него не смотрел. Чуя тихо, но раздражённо вздохнул и оттолкнулся от столешницы. — Чего глаза прячешь? — спросил он как можно более непринуждённо, но Дазай эту попытку выбил напрочь своей фразой: — Стараюсь не говорить в твою сторону. Чуя шире раскрыл глаза и вперил ими в Дазая так, словно не верил, что тот на серьёзных щах это. Сука, да! Дазай реально это говорил, смотря строго перед собой и ни разу не дёргаясь, чтобы взглянуть на ошарашенную реакцию Чуи. — Блядь, ты… — Чуя с нажимом растёр пальцами переносицу, не зная, смеяться ему с абсурда, что ну это же, мать его, Дазай Осаму и его ебанутые мозги через задницу, или Чуе следует восхититься, как всё же тот внимал его просьбе, пусть даже так. Чуя взглянул на часы и снова скупо растянул губы в плотной линии. Он вдохнул через нос и шумно выдохнул через рот. Постарался как можно твёрже произнести: — Если ты воспринимаешь всё настолько буквально, то специально для такого одарённого я должен добавить пункт не искать сраную медсестру в моём лице и справляться со всем своим дерьмом самостоятельно. Поднялся, прошёл по коридору, взялся за ручку входной двери и вышел. Можешь даже не запирать. Дазай посмотрел на него. Пристально, может, даже обижено в какой-то степени, но посмотрел же. И чёрт бы побрал и его, и забывчивость Чуи, потому что взгляд пошёл ниже — вниз по плечу, аккуратно и сосредоточенно, чтобы затем застыть на жжёной, не скрытой под перчатками руке. По кольцевым ожогам каждого из пяти пальцев. Это не один мизинец, как у Дазая — у Чуи безобразно испорчена вся ладонь, а конец нити короткий и, наверное, едва ли полметра наберёт с обугленной частью. Дазай должен был уже видеть эту ладонь, когда Чуя активировал Порчу в их первой за четыре года совместной стычке с теми американцами, но смыкал он челюсть и медленно моргал так, будто впервые узнал. Дазай поджал губы, отвернулся в сторону, а затем кисло усмехнулся с воздухом. — Поразительно, как ты ещё не убил меня за это. Чуя хмыкнул. — Нитки не хватает придушить. — Одолжить? Вопрос остался висеть в воздухе. Шутка это или реальное предложение — Чуя знать не хотел. Он снова обогнул взглядом Дазая и ещё раз тяжело, низко и вымученно вздохнул. Он отошёл к окну и дёрнул створку, раскрывая на проветривание. Чувствовал спиной внимание к себе, когда шёл дальше, убираясь к проёму в коридор. Вернулся он с кивком головы и большого пальца за плечо. — Смой с себя это дерьмо, я дышать не могу. Дазай моргнул так нелепо, что Чуя едва удержал собственные брови, чтобы они в настрой того не дёрнулись в такой же комичности. Дазай был удивлён, что Чуя сказал ему пойти и помыться? Охереть, он припёр сюда, чтобы тайно скрыть наличие ножевого, но его не смущало, что от него за версту несло ёбаным стухшим кораблём. И кажется, что взгляд Чуи отправил эти слова ему, потому что Дазай прикрыл рот и, с понятливым кивком поднявшись, обошёл Чую, скрываясь в дверях в ванную. Чуя перевёл взгляд на чашку с чаем и досадливо поджал губы. Он сделает себе новый. К тому времени, как Чуя проталкивал в напряжённое горло четверть чая, шум из душа прекратился, а затем ему предоставилось ощутить по ногам тёплый, влажный воздух, перекликающийся с ночным сквозняком из окна. Запахи в квартире не были новы, но из-за чёртовой дополнительной патлатой вводной все они — прохлада тёплой зимы, отдушки геля для душа, шампуня, трава в кружке — оседали на воспалённой коже неприятной плёнкой, и хотелось раздражённо растирать руки вверх к плечам, чтобы там впиться ногтями в круглые кости и оставить борозды, снимающие зябь. Дазай показался в проходе с перекинутым на плечи полотенцем, и его вид отбил у Чуи последние попытки пропихнуть чай в глотку. Дазай стоял здесь, в блядской квартире Чуи в своих старых шмотках: в брюках, которые стали ему очевидно малы в длине, в укоротившейся футболке, которую он однажды залил белизной, когда драил вместе с Чуей в наказание кабинет Анэ-сан, и следы на ней напоминали о тех мелких ожогах, которые Чуя обрабатывал ему. Чуя всё время объявившегося Дазая думал, что тот ненамного изменился — да, вымахал в высь, да, вроде повзрослел на вид, но мозги как были дурацкие, так и остались, а волосы у него залохматились будто ещё больше, — но теперь, видя разницу напрямую через одежду, неприятный скрежет в груди стал давить сильнее, чтобы Чуя убрал кружку из подрагивающих пальцев подальше на стол. Четыре года ещё никогда так ярко не отражались на них. — Я думал, ты выбросил вещи на помойку. — Дазай беспечно повёл плечом, мелко переступая распаренными ступнями по холодному от сквозняка паркету. — Это всё равно, что вернуть их в прежнюю среду обитания, — цыкнул Чуя для проформы. Дазай косо усмехнулся и приложил один конец полотенца к волосам сбоку, промокнул их. Чуя посчитал, что его присутствие ещё никогда не казалось настолько не к месту, как в этот вечер. Дазаю нужно убраться отсюда к чертям и перестать светить своей пресловутой ниткой так показательно, будто он хотел продолжить то, что разворошил месяц назад. Чуя, едва скрывая суету, обогнул Дазая, чтобы быстро вернуться и вручить ему в грудь фен со сбитым в ком проводом. — В темпе давай, — сухо приказал он, возвращаясь на место за столом. Залпом выпил чай, мельком бросил взгляд на бутылку виски, отвесил себе мысленную затрещину, что совещание на завтра обязывало оставаться трезвым даже через сильнейшее, дичайшее желание ужраться до отключки. Может, тогда ему не пришлось бы видеть так близко, в такой обстановке Дазая. Спустя несколько недель после той сраной грозы их «делать вид» встало под серьёзным вопросом, и теперь Чуя не мог не задаваться собственным, как быть со знанием, что Дазаю от него нужно что-то. Не что-то — связь. Ебучая, чёрт подери, связь! Дазай молча рассматривал его, тягуче, похоже на нечто хищное. Чуя чувствовал, как совсем скоро тишину разрежет его напускной, беспечный голос со словами, которые не удержат Чую на месте, и он совершит какую-нибудь катастрофичную ошибку. Дазаю следует включить свою проницательность на максимум и увидеть, насколько лишним было его присутствие. Он лишний особенно теперь, стоя и демонстрируя разницу прошлого и настоящего себя. Если он и изменился, то только в том, что стал ещё более наплевательски подходить к ауре вокруг Чуи. — Не хочешь поговорить? — ровно поинтересовался Дазай, не двигаясь с места. Чуя надавил на себя и с титаническими усилиями огрызнулся мягче желаемого: — Закрой пасть и вали нахуй. — Чуя, давай… — У меня по правую сторону ящик, в нём — тринадцать ножей, — перебил он бесстрастно, смотря на угол стола. — Каждый из них острее твоего языка, который они будут отрезать по кусочку, если прямо сейчас ты не зашьёшь свой рот и не уйдёшь. Не думай, что если я поспособствовал тебе скрыть от ваших детективов твою ебанутую подоплёку, это значит, что я сам не вижу её. — Ты даже на полчаса остановиться не можешь? — колко выкинул Дазай, щурясь. Чуя поднял на него взгляд и выдержано пояснил: — Есть разница между «не мочь» и «не хотеть». Я не хочу. В глазах Дазая досадливая злость почти вызывала смех. Он имел ещё какое-то право злиться на поведение Чуи, подумать только. Как же всё-таки у него глубоко закопана могила совести, что он всё равно лез, куда не надо. — Вот так значит, да? — снова спросил Дазай таким тоном, будто давал Чуе последний шанс сделать иную формулировку. Будто от этого что-то вообще поменяется. Чуя холодно дёрнул бровью. — Так. Дазай двинулся с места: положил фен на консоль у стены и передёрнул плечами. Разворачиваясь спиной, шагнул в коридор. Чуя слышал, как он обувался — звякнула обувная ложка, — а затем щёлкнула и распахнулась дверь. Напоследок Дазай громко, но бесцветно припечатал Чую к месту на стуле литосферной плитой: — Забыл сказать, ты оставил свой кинжал в том доме. Захочешь — заберёшь. Пока. Дверь хлопнула вместе с упавшим куда-то вниз сердцем. Чуя деревянно встал с места, догадываясь по слипшимся губам, что краска с лица ушла лавиной вместе с чем-то в груди. Он прошёл к входной двери и заторможенными движениями поднял руки к пальто, висящему на напольной стойке. Запустил руку в потайной карман в подкладе, уже догадываясь нащупать пустоту шуршащей ткани. Он скрипнул зубами и шумно втянул воздух, несильно прикладываясь лбом к стене рядом. Конечно, блядь, как же могло быть по-другому, думал Чуя. Дазай же мастер творить всякую хуйню руками, перед этим чесанув об этом языком. Упрямства, видимо, у своих этих детективов понабрался, или, вякнуло внутри, по оборванной нитке перетянул упёртость Чуи. Потому что, ёб твою мать, Дазай только что украл этот сраный кинжал! Только что сказал, что даст Чуе время перебеситься, что он вернёт этот разговор, что заставит во второй раз слушать, и более того — слышать. Чуя поднёс к лицу руку с нитью и неприязненно скривился. Рванул её со всего психу и сдавленно ахнул — боль прострелила вплоть до позвоночника. Чтоб тебе тоже это перепало, мудак чёртов. Чуя вымученно добрёл до спальни и свалился на кровать, пружиня и больно ударяясь подбородком. Он обнял подушку, смял под ключицами и уткнулся лицом в неё, давя в глотке так и не высвобожденное рычание. Он даже не мог в должной мере выплеснуть злость, потому что не мог собрать её в кулаки и обозначить, почему ему так тошно. Он не умещался в собственном скелете, как будто всё тело было не по размеру. И Чуя не выдержал и выпил горсть снотворного, чтобы ничего не сказало о том, какой дерьмовый вечер был у него, пропитанный бензином и кровью.

***

Чуя думал, что его устраивало жить с постоянно воспалённой раной. Ему казалось, что чувства к Дазаю рано или поздно перестанут быть с пометкой «слишком», и в конечном итоге Чуя оглянется на него и разочаруется так крепко, что вся нить станет абсолютно чёрной. Игнорировать какую-то вещь привыкаешь со временем, а Чуе часто, так или иначе, многое приходилось игнорировать: игнорировать косяки подчинённых, игнорировать трудности в воспитании Акутагавы — и интересно с чьей же, сука помощью? — игнорировать проницательные глаза Коё, которая, казалось, знала о том, что случилось с Чуей тогда в восемнадцать. Он благодарил всех, кого знал, что дрянные нитки не видны каждому встречному-поперечному. Может, думал иногда Чуя, ему бы следовало обратиться к Коё в тот период — Анэ-сан потеряла свою душу в попытке бегов из Мафии, и боль ей должна быть хорошо знакома. Но признавать, что сучий Дазай был душой Чуи, даже под троекратно сшибающей молниями болью он бы не смог. И дело тут не в том, что Чуе стыдно, а ему просто не хочется касаться Дазая даже в разговорах. Просто не хочется, чтобы о величайшем проёбе Чуи в лотерее Жизни знали и жалели, потому что чего-то у него этих проёбов было слишком много. Хватит, он устал. От знания того, что один из любимых ножей не оттягивал потайной карман, кожа казалась воспалённой для любого выброса шипов. Будто без привычного лезвия Чуя становился уязвимее, что, естественно, не так. Ему просто было неспокойно без любимой вещи, а не потому, что он знал, что Дазай назначил ему встречу. Только и всего. Блядь, Чуя огрызнулся на себя, что лжёт он отвратительно, и растёр напряжённый лоб. В нём просыпалось убогое любопытство: Дазай-то назначил встречу, но когда именно его тушка окажется синхронизировано с Чуей в том доме? Чуя мог прийти завтра, через неделю, месяц, полгода, да хоть вообще не появляться и заказать себе новое оружие. Как Дазай собрался это провернуть? Чуе реально было интересно. Амбиции Дазая всегда шатались, они были очень неустойчивыми столбами, к которым привязывался гамак безделья. Его то перемыкало, что он за два дня воротил то, что Чуя и Мори разгребали месяцами, то он стухал, как спичка и на всё кривил нос. Но на Чую у него, как по команде, блестели маниакально глаза в любой фазе. Судя по его упрямству, свой блеск он спрятал, но никуда не дел. Чуя хотел ясности, конкретики, что теперь происходит. Надеяться понять пришествие раненого Дазая он даже не предпринимал попыток, его колотило внутри от мысли, что теперь раз в день, может, два раза — господи, ладно, десять тысяч минимум, — он будет вспоминать о том проклятом доме у чёрта на рогах, зная, что Дазай наверняка положит кинжал возле разгромленных часов. Демонстративно, напоказ, так, чтобы ткнуть и обвинить Чую в чём-то, хотя не имел никакого права. Дазаю вообще права не должны были давать даже на возможность сотрудничества с Чуей спустя годы. Чуя, может, ляпнул бы, что и права жить он тоже не заслужил, но такие мысли в голову не закрадывались даже в самые дерьмовые моменты. Да, мудак, да, конченая тварь, если думал, что все вокруг его с благоговением стерпят, но не тот, кто не заслуживал жить. Заслуживал, почти как любой человек — здесь, как бы Дазай не кичился, но своей шизоидной неполноценностью он не выделился. Человек, и ещё какой. Чуя стоял у машины, когда поймал себя на том, что рассматривает кнопку блокировки в руках добрых двадцать минут. Он смотрел на себя в отражении: рассеянный, несобранный так, что его небрежность теперь выглядела на грани неряшливости, мрачный и как будто более тёмный от рябых синяков под глазами. В прочем, возможно на подземной парковке просто отстойный свет. Так или иначе, садясь в машину, оставляя дипломат с документами на соседнем сиденье, Чуя ненадолго задержался руками на руле, не двигаясь с места. Другая форма рукояти под пиджаком напоминала о пропаже, и Чуя, переборов трудное, давящее чувство, завёл машину. Может быть завтра. Может быть завтра он пораньше попробует приехать в тот дом. Завтра не наступило. Как и послезавтра, и послепослезавтра. Не наступило оно и через неделю, даже не через две. Ещё один странный и противоречивый месяц. Чуя сцеплял зубы и кусал щёки, с силой вжимая педаль газа, балансируя на отметке превышения и штрафа. Ему не нравилось то, что начало происходить: у Чуи постоянно что-то вязало органы и лишало как сна, так и аппетита. Внешне ничего не было заметно, потому что Чуя был достаточно умён, чтобы пользоваться снотворными и продолжать питаться через силу, чтобы его состояние ни в коем случае не вылилось на всеобщее обозрение. Он не срывался на подчинённых, следил за собой в компании, чтобы не зависать и не терять цепочку разговора, но то, сколько сил он для этого расходовал, сказывалось на пороге боли. Чуя мог пережить многое, не раз по-настоящему разрывающиеся органы и страшные переломы сказались на его упрямой выдержке. Но не теперь. Теперь Чуя пил обезболивающие впервые за все свои годы с этой дрянной ниткой. Ему было понятно, почему так получалось — он зациклился на этой теме, она нещадно жрала его, и его всё время пробирало параноидальное желание приехать и забрать наконец-то свой нож. Желательно не встречая Дазая. И дело тут не в том, что Чуя убегал от проблемы — он-то как раз пытался её решить, потому как чётко уяснил, что его челюсть не удержит язык за зубами, а скелет не успеет затормозить рвущееся желание всадить всё тело Дазая в землю. Чуя обоснованно боялся слететь с катушек. Чуя хотел чего-то невероятного. Хотел передать Дазаю абсолютно каждую эмоцию, которой подвергся из-за этой чёртовой нитки. Хотел, чтобы тот ахнул от боли до подогнутых коленей, чтобы осознал, какое осиное гнездо тронул со своей неуёмной хотелкой всё такого же эгоцентричного ребёнка. И только переехав ещё один километр и попав в радиус нарастающей боли в пальцах, Чуя сильнее напрягся, осознавая, что это был как своего рода сигнал — теперь он уже в курсе, что, так или иначе, встретится, и Дазай тоже в курсе, что это произойдёт. А если Чуя прямо сейчас развернётся, он грозится не справиться с тем, что грызло ему мозг и кости. Чуя хлопнул дверью машины сильнее, чем хотел бы, окинул весь скудный фасад испепеляющим взглядом и, резко выдохнув, как перед стопкой водки, широким шагом направился к дому. Чуя думал, что он не сдержится и снесёт с петель дверь в комнату, думал, что на этот раз вихрь, который только распалялся в прошлый грозовой, снесёт эту хибару одним шагом в сторону Дазая. Он успел предугадать сотни разрушительных развитий, где в любом случае едва ли не летальный исход. Столько всего пронеслось в голове, и всё оно разом исчезло, стоило уловить скрипящий звук плавной мелодии. Дверь резко стала чем-то воспалённо-опасным, а вся ситуация противоречиво предстала перед Чуей его самым масштабным проигрышем. Всего лишь, сука, от одной песни. Чуя замер в проходе, невольно задержав дыхание. Дазай лежал на том самом пыльном покрывале, раскинув руки и покачивая в такт тихо шумящей мелодии мыском опущенной на пол ноги. Чуя невольно поразился синему пальто, объёмно комкающемуся под спиной и в плечах, такому, как огромное валяное одеяло. Пробежался по лицу с закрытыми веками, по поверхностной — Чуя бы сказал, пустой, но чертовски бьющей куда-то под солнечное сплетение — улыбке и остановился только на руке с болтающейся в спутанных узлах нитью. Чуя знал, что у него есть преимущество в виде двух кинжалов в этой комнате, физической подготовки, да даже пуль в чужом пистолете, но взглянув всего раз на заполоняющую всё пространство одну единственную фигуру в тёмном, Чуя в ужасе понял, что вооружённый человек — Дазай. В горле стало невероятно сухо, а в голове раздался тонкий писк белого шума. Дазай его заметил почти сразу, Чуя это понял по тому, как лениво тот приоткрыл глаза и по-кошачьи стрельнул боковым взглядом. Всё тело оказалось невероятно слабым и уставшим. Вся та запальчивая злость переместилась в сектор отчаянного смирения. Чуя ведь только одним собой доказал правоту Дазая и потешил его эго — пришёл, пусть через месяц, но пришёл же. Если Дазай вдруг скажет, что по его расчётам всё именно так, то Чуя… он не знал, что случится, но что-то катастрофичное — точно. Дазай мягко оттолкнулся и приподнялся, садясь ровно на кровати, он перехватил взгляд Чуи, и на мгновение показалось, что в тёмных глазах вспыхнуло бесхитростное облегчение. Но только на мгновение, потому что затем Дазай открыл рот. — Я бы хотел утереть Чуе нос и сказать, что предугадал, что он приедет в такое время, но я здесь каждую ночь, поэтому мне показалось, что у тебя в запасе ещё предостаточно терпения. — Терпения? — Чуя поразился, как смог вообще разлепить губы и выдать пусть сиплую, но фразу. Он упёрся плечом в косяк двери и как можно бесстрастнее произнёс: — Ты должен быть в курсе, что к тебе я даже слишком терпелив, и знаешь, сейчас я думаю, ты почти растратил лимит моей щедрости. — Чуя, — внутренне Чую закорёжило от этого растянутого покровительственного тона, — твоё терпение к самому себе — вот, что я имел в виду. Чуя едва ли пошевелил мышцей на лице, пока где-то под кожей он сыпался от отдающей по мозгам боли в ладони. Интересно, эта крыса так же получил удвоенную порцию или это опять прерогатива только Чуи — страдать из-за кого-то? — Моё отношение к себе тебя совершенно не касается, Дазай. Чуя наконец двинулся с места и подошёл к консоли. Убрал иглу с граммофона, погружая всё в плотную, почти осязаемую тишину и забирая кинжал ровно оттуда, откуда и предсказывал — возле раздробленных часов. — Ты не прав, Чуя. У тебя, между прочим… Чуя, как огретый по затылку, перебил: — Ты здесь каждую ночь? Он развернулся вполоборота к Дазаю и выжидающе прищурился, неосознанно перехватывая кинжал на оборону. Дазай открыл рот, потом закрыл его и чуть нахмурился, словно думал, что Чуя спустит это мимо ушей. Как же, блядь. Дазай с максимально пренебрежительным видом мыкнул: — Ну, в чём-то Чуя оригинальностью никогда не отличался — появляться где-нибудь посреди ночи его прямая обязанность мини-мафии. Сопоставить Дазаю нечего — Чуя сорвался сюда посреди безлунной ночи, затянутой чёрными тучами, пророчащими в скором времени совсем неуловимый получасовой снег. — А твоё — игнорировать мои слова и сравнивать меня с пустым местом, — без каких-либо попыток смягчить колючесть фразы выплюнул Чуя, продолжая сохранять дистанцию. Дазай посмотрел на него так, как было в квартире — больно уж упрямо и проницательно, так, будто он был оскорблён или даже разочарован, но не Чуей, нет, чем-то другим. — Я не стану говорить, что я не поступал так, но прямо сейчас я руководствуюсь другим, и всё это, — он крутанул рукой в воздухе, — вынужденная мера. Чуя не удержал горького оскала, переводя взгляд на пыльный пол и покачивая головой. — Вынужденная мера, — протянул он, будто не распробовал это словосочетание вдоволь. — Где-то я уже это слышал… А, хотя нет, не где-то — на этом же, сука, месте и слышал. И знаешь, что, — Чуя резко вскинул подбородок, поймал на секунду растерявшегося Дазая и припечатал к месту взглядом, — я сыт по горло этим дерьмом. Мне плевать, что ты от меня хочешь, мне плевать на причину и особенно мне плевать на тебя. — Тебе ведь больно, да? — Дазай с возвышенным пониманием наклонил голову к плечу, словно видел Чую рентгеном, и едва ли Чуя поверил, что его взгляд окрасила серая вина. — Знаешь, когда животное бьётся в агонии, оно откусит даже родную руку. Чую прошибла по всем нервным окончаниям такая злоба, что его тело среагировало раньше мозга: Чуя впечатал раскалённый кинжал в то место в матрасе, где должно было быть тело Дазая. Тот споро откатился и встал с кровати, напряжённо отходя к окну. — Ты… — Чуя запоздало услышал стук собственных зубов. — Ты… замолчи… Он не умещался, ему было тяжело, скелет казался как никогда неустойчивым и хилым, а вся его внутренняя дрянная и покорёженная суть весила больше галактики. Воздух в лёгкие поступал с перебоями, отрывисто, только потому что Чуя давил всем собой на рёбра и раскрывал их, глубоко хватая ртом кислород. Ему было невероятно трудно держать себя на ногах. — Давай я попробую обрисовать свои намерения по-другому? — рискнул Дазай, следя за Чуей сбоку. — Хорошо, — кивнул он, — ладно, если тебе на меня всё равно, то так тому и быть. Я не стану это комментировать и даже не оспорю со своим ненужным мнением. Но… — он сделал выжидающую паузу, будто призывая оглянуться на него. И когда Чуя усилием воли всё же развернулся, то Дазай несгибаемо и железно произнёс: — Нам нужно восстановить связь для тебя. Чуе казалось, что в уши пробрался тот дождь, что в прошлую их встречу в этом же самом доме доводил его. Ему многое мерещилось, и ему хотелось бы, чтобы и эти последние слова Дазая Чуе просто причудились. — Для меня? — глухо отозвался он. — Что ты несёшь? Дазай выглядел уверенно, наверное, редко когда настолько, чтобы показать отголоски чего-то совсем лишнего и не бояться за это получить. — Я хочу знать, что где бы ты ни был, я смогу вытащить твой разум на свет. Чуя замер. В голову бросилось воспоминание об их первой миссии в пятнадцать. Тогда Дазай именно это и сделал — привязал к Чуе пояс и пустил по нему обнуление, о которое разбивались межпространственные атаки Рэмбо. Дазай хотел провернуть это с нитью? Охуеть, благодетель нашёлся. До покалывания на языке захотелось поддеть, что тенденция умирать раньше всех велась у Дазая и что… да, однажды Чуя умрёт от Порчи, потому что его никто не остановит. Потому что Дазай наверняка закроет себя собственными трагедиями, будет помешан на чём-то более трогающем его, чем связь с каким-то Чуей, и если и вспомнит о нём, о Чуе, то лишь после очередного вселенского проёба с ним. Или вовсе не вспомнит. Эти мысли регулярно подогревали нитку гнить. Чуя беспристрастно заключил: — Если я умру от Порчи, то это будет мой выбор. Ты здесь никогда ничего не решал. Лицо Дазая неискусственно застыло. Чуя опять прекратил дышать. В свете убогого торшера он не сразу обратил внимание на тусклое мерцание кожи выше скул и у подбородка, но теперь, когда необычайно крепкие маски Дазая смелись так, будто прошёл торнадо, и оголили несвойственную тому сшедшую немногую краску, Чуя увидел на его лице несвойственную испарину. Плечи, скрытые огромным пальто, могли с первого раза не показаться стальными, особенно в сидячем положении, но стоя у окна, свет с двух сторон обрамлял холодными и тёплыми полосами фигуру, как по выправке солдата. И въедливо впившись в Дазая взглядом, Чуя сокрушился. Дазай паниковал. По всему его виду казалось, что он совсем не так собирался вести разговор. Всё выходило у него из-под контроля, а когда что-то выпадало у него из рук, Дазай становился неузнаваем. Холодный, тихий, со смятенной и жуткой тревогой, едва выползающей на его лице в сомкнутой до жёстких теней челюсти, глубоко чернеющих глазах, что несложно понять, отчего он так. Чуя сам теперь рубит нить, ровно тогда, когда Дазай захотел извращённо извиниться и показать… что? Что ему не всё равно на них? Подобие поддержки? Чуе она нужна была раньше, может, вообще не нужна была никогда, но это, гадко царапнул внутренний голос, чистое враньё. Этот человек ведь был… его? Вот этот: тёмный внутри, ненатурально до сводящих скул сияющий снаружи, подгадывающий самые невероятные повороты событий и жаждущий до распирающего голода внимания неизвестно чего. Вот этот, который оправдывал все звания, которыми Чуя его без скупого награждал. Этот, который искрился каждый раз, когда Чуя его, будто чёртову принцессу, спасал. Который любил тащиться смотреть на звёзды, искать несуществующие созвездия и выдумывать легенды. Этот человек был родственной душой Чуи, и если бы когда-нибудь Чуя стал открыт хотя бы перед собой, то он бы сознался, что был поражён тем, кто ему достался. Поражён, что такая вязкая и совсем пропащая, но такая комплиментарная душа была его «отражением». Поражён, что где-то в недрах невероятно широкого сознания он мог быть таким. Такую душу Чуя тихо хотел защищать. Её тягостное существование хотелось украшать хоть чем-то тёплым. Если это то, что досталось ему, то Чуя бы положил всего себя, чтобы отгородить от тины и жрущих кошмаров. Он бы сделал весь свой максимум, чтобы эта душа если не излечилась, то хотя бы не тлела злостными углями. Ослеп, чтобы не видеть собственную разодранную в клочья, стянул бы швы и никогда не отпустил в пустоту. Он бы правда всё, чёрт возьми, сделал бы для Дазая, если бы тот в этом нуждался. По состоянию на данный момент Дазай мог нуждаться в нём, а Чуя понятия не имел, готов ли разрываться на части из-за него. Ему так ужасно страшно представлять, куда они оба валятся. Чуе нужна твёрдая земля под ногами. — Иди сюда. Дазай от внезапного приказа хлопнул ртом и растерянно посмотрел на щиплющего переносицу Чую. Он неуверенно отозвался: — Чуя, я ведь не… Но тот его перебил и требовательно, но устало повысил голос: — Закрой рот и иди сюда. Дазай двинулся с места, но не к Чуе — к консоли. Он поправил граммофон, вдумчиво перебрал пластинки, нашёл одну и вставил её взамен другой. По комнате стало совсем тихо ходить лёгкое репение, перебивающееся ненавязчивым блюзовым ансамблем с баритоном. Пока он это делал, Чуя подошёл ближе к кровати и прислонился бедром к изголовью, ожидая. Дазай медленно двинулся, как бы прикидывая вариации развитий событий от того, где Чуя всё же сносит ему голову одним махом ногой, до того, где Дазай получает в бедро ещё один заготовленный нож. Он замер, остановившись напротив, выискивал на лице Чуи что-нибудь говорящее наперёд, но тот был вдумчив и рассматривал Дазая отстранённо. Не изменился ведь ни капли: как был лохматый, так и остался, всё ещё чудом не имел шрамов на не единожды побитом лице, темнил взгляд, словно Чуя своим присутствием загораживал ему свет, и всё ещё кусал сухие губы — наверное, единственные его вечно открытые раны на лице. Рука Чуи занеслась к шее, и Дазай, резко выпрямив плечи — из-за чего став ещё выше, — напрягся сильнее. Однако, Чуя лишь обхватил её пальцами, чтобы слышать отбивание пульса сквозь бинты и перчатки. Бился, сильный, тяжёлый и выдававший Дазая и его нервозное волнение с потрохами. — Я устал, ты шумный, — тихо сказал невпопад Чуя, несильно сдавливая горло. — Заткнись хотя бы на чёртовы десять минут. — Я ведь… — Но смолк, будто уловил что-то. Дазай беспечно спросил: — Ты мне шею не сломаешь, когда я потеряю бдительность? — Ты же специально включил пластинку, чтобы твои предсмертные хрипы никто не услышал. — Могу я загадать хотя бы последнее желание? — У тебя есть право? — Чуя дёрнул бровью. Дазай не отвечал долго, только царапал глазами по лицу Чуи и совсем незаметно дёргал губами, будто не решался или сжать в тонкую линию, или открыть рот. Его пульс подскочил так высоко и так быстро, что Чуя едва не отшатнулся, когда Дазай на одном выдохе произнёс: — Потанцуй со мной. Казалось, пальцы на шее замёрзли, окунутые в сухой лёд. Пульс под ними бился другой — спокойный, медленный, принимающий. Дазай, придурок, в самом деле словно согласился на неизбежную смерть здесь, в этом сраном старом доме и успокоился, лишь ожидая. До ушей сквозь писк неясного шума в голове доносились звуки пластинки, крутящейся там, за спиной Дазая, в быстром темпе, пока музыка лениво раскачивала и мурчала. Стали болеть не только пальцы — дыхание спёрло до покалывания в висках. Послабляя хватку, скользнув рукой к груди, затем убрав её болтаться в воздухе, Чуя на мгновение склонил голову и длинно вдохнул. Пульс теперь заходился перебоями у него. Чуя хотел убедиться, что ему не показалось, что Дазай правда в смятении и растерянности. Он думал, что если так, то у того не соберётся остатков хитрости вывернуть ситуацию себе на выгоду, но, чёрт, Чуя, как ты мог быть таким наивным. Он тряхнул головой и выровнялся. — Нет, Дазай, я не буду идти на поводу у твоих капризов. — Сделал пару шагов назад и поправил рукава плаща, сдёрнув их ближе к кистям. — Ты должен быть благодарен, что я промазал. Чуя достал из матраса кинжал и коротко протёр лезвие, убирая мелкий мусор. — Опять собираешься сбежать? — Чуя мог поклясться, что голос Дазая сквозил колючей обидой. Как у ребёнка, которого бросали на произвол судьбы, не оборачиваясь. Чуя стиснул зубы и метнул суровый взгляд, пытаясь одним только им донести, что поднимать эту тему вновь Дазаю не рекомендовалось. Но у того никогда не было инстинкта самосохранения — он почему-то ждал от Чуи ответа. — Я никогда не сбегал от своих проблем. Ты — не моя проблема, — всё же выдержано сказал он. — Да ну? — Дазай усмехнулся зло, почти ядовито, так, что Чуя побелел губами, когда тот наклонил голову и небрежно оскалился. — Душа моя, мы отражения, как бы сильно ты не пытался убежать от того, как похож на меня. Чуя выронил кинжал и сделал техничный выпад быстрее, чем Дазай закончил свою фразу. По комнате разнёсся утопленный в звуке песни тяжёлый бух, и Чуя очнулся, будучи прижимающим Дазая к полу всем весом, крепко стискивающим ворот его пальто, отчаянно трясущим его и кричащим до срыва: — Не смей меня так называть! Не смей! Мы никакие, сука, не отражения! Мы грёбаная полярность! Дазай мягко улыбнулся, ледяные пальцы коснулись оголившегося каменного запястья. Стало до тошноты плохо. — Нет, Чуя, мы — тождество. Чуя не знал, что говорить. Дазай упрям и он тоже. Наверное, да, они тождество в характерах, но полярность в их проявлениях. Чуя не мог взять в толк, что с ними, блядь, не так. Родственные души должны сходиться в предпочтениях, у них похожие взгляды на жизнь, идеальный баланс бытовых вещей и предпочтений. Они же с Дазаем были будто не родственными душами, а одной разодранной. У одного есть то, чего нет у другого. Один покрывает пробел и кладёт заплатку другому. Извращение какое-то. Чую мелко трясло, он не мог разжать пальцы и сдвинуться с места. Его брал холодный озноб по позвоночнику, а горло жгло от выплеснутых в тупую мелодию бесполезных слов. Он продолжал дёргать лацканы, смотреть широко распахнутыми глазами на светлую водолазку и ощущать нарастающее жёсткое эхо. Чуя низко склонил голову и крепко зажмурился, до чёртиков безнадёжно перейдя на шёпот: — Я устал… Что тебе от меня, блядь, нужно… Ты отказался от меня, сука, пять лет назад. Что ты хочешь… Я ненавижу тебя… Дазай под ним порывисто выдохнул, его руки сжались на плечах и подтолкнули рухнуть. Он трясся едва ли меньше, пока прижимался щекой к виску, а такое же разбитое бормотание оседало дёгтем внутри Чуи: — Мне нужен всего один шанс. Один. Чуя. Один единственный. Чуя с силой вдавил ладони в грудь и оттолкнулся, скрипя зубами, чтобы не хватать заполошно ртом треклятый кислород. Он снова зажмурился до белых вспышек и резко поднялся, чтобы тут же осесть на кровать. Уронил голову вниз, положил локти на колени и сцепил ладони на затылке. Музыка заглохла. В этот раз пластинка не шкрябала, закончив мелодию, и оттого это было гаже, потому что стояло стойкое ощущение, что каждый затаённый вдох, жест скажет больше, чем смел. Дазай лежал на полу и не двигался. Чуя не мог смотреть на него — не хватало сил. Он неверяще покачал головой и задал опять ненужный никому в этом сраном мире вопрос: — Зачем тебе это? Чуя нуждался в конкретике, почему Дазаю так впёрлась их связь только спустя столько лет и только на таком альтруизме. Почему он решил, что имеет душу, если весь из себя такой неполноценный. Дазай молчал. Его присутствие выражалось лишь в тёмном пятне на периферии и сиплом дыхании подбитого животного. Наконец, он серьёзно сказал: — Я хочу стать лучше. Лучше, чем когда-либо. Хочу… быть достойным человеком. Чуя мысленно обречённо застонал. То, что он знал интонации Дазая так хорошо, заставляло его принять эти слова за правду, а не притянуть с силой иллюзию, что опять тот лукавит. Чёртовы, сука, семь лет. — Если я завяжу тебе твою петлю, ты отстанешь от меня? — вымучено спросил Чуя, зачесав пятернёй волосы и всё же посмотрев на Дазая. Тот меланхолично хмыкнул. — Нет, Чуя, ты тоже должен хотеть этого. — Я не хочу, — слова вырвались так скоро, что даже Чуя не поверил тому, как он прозвучал. А почти дерущая до костей степенная усмешка с унылой окраской забила под язык кол. — Я знаю. — Дазай положил руки на живот и бесцельно забродил глазами по потолку. — Я уже говорил, что не предавал тебя, но я не могу сказать, что не пренебрегал тобой. Я… думал, что у тебя слишком целостная душа, чтобы претендовать на неё. У тебя был красивый перелив нити. — У меня вырван грёбаный ошмёток из груди из-за тебя, я перманентно хочу отрезать себе руку каждый блядский день, — свирепо выплюнул Чуя, сжимая до скрипа перчатки кулак. — Я тоже. У меня тоже перелом в области рёбер. — Тебе не кажется, что ты поздно спохватился? — Чуя сгорбился и обнял себя руками, поводя ладонями по плечам. Дазай дёрнул уголком губ и повёл плечом, как мог со своего положения. — Мы оба упрямые, Чуя, — прозаично напомнил он. — И если я — это ты, то сколько бы не прошло времени, мы всё равно единственные друг у друга. Я думал об этом каждый день на протяжении четырёх лет. Я не поздно, я как раз тогда, когда могу сделать так, чтобы ты гордился мной. Чуя от удивления ослабил руки и вытянул шею, осоловело моргнул и растерянно разжал челюсть. — Гордиться? Тобой? Дазай повернул к нему голову и по-доброму сощурился. Лучше бы Чуя правда ослеп, чтобы не видеть задатки откровенной нежности в карем цвете, будто Чуя, он больно сглотнул, был несомненным центром. — Я, например, всегда гордился Чуей. Чуя отвернулся. Он не находился с ответом, его мысли будто смелись бураном, намешав холодящую пустоту. Не хотелось ровным счётом ничего. И одновременно Чуе хотелось сжаться меньше, чем он был. Забиться в тёмный угол, зажать уши ладонями, прокусить до крови ребро той, что с дрянной ниткой, и унять и боль, и зуд, и шум, и вообще всё своё существование, как таковое. Чуя хотел спать, курить, пить, обнимать, молчать, кричать, рыдать, целовать, защищать, отпускать, забывать, исчезать, получать, давать. Жить широко. А тело у него оказалось слишком компактным для таких чаяний. И всё вокруг — фрустрация. Он плавно перетёк на пол, не уверенный, что ноги не подогнутся, когда он на них станет. Осел рядом с изголовьем, приложился головой к дереву и похлопал по месту рядом. — Иди сюда. Дазай, приподнимаясь, не удержал беззлобной иронии: — На этот раз Чуя откусит мне голову? Чуя не ответил, только прикипел взглядом к тому, как Дазай нескладно поднимался, как поправлял измятые тугие борта пальто и как всей скалой сначала загородил свет от окна и торшера дурацкого, а затем присел рядом, чуть накрывая длинной чернильно-синей полой ногу Чуи. Он выжидающе перехватил взгляд, и Чуя всмотрелся в его глаза. Оттенённые точечными дерьмовыми источниками света, они были полностью чёрными без проблесков золота или мутного янтаря. В таких глазах нет ничего, в них невозможно увидеть что-то. А у Чуи получилось. Он видел в них покорность и терпение, что-то объединяющее их, чтобы Чуя впадал в этот взгляд, не чувствовав себя жалкой мошкой под паучьим наблюдением. — Руку, — приказал он, и Дазай в замешательстве протянул ему чистую ладонь, но Чуя слабо цыкнул: — Не эту. В пальцах Чуи оказалась ладонь Дазая со свисающим концом нити. На коже — помимо шрама на мизинце — белели мелкие рубцы боевых порезов, неаккуратного пользования канцелярским ножом и даже обычной офисной бумагой. Сквозь перчатки тепла как такового руки не было, а ногтевые пластины отливали потемневшим лиловым. В комнате действительно не было отопления. Приблизив свою руку к лицу, Чуя закусил кончик среднего пальца, прищемил чёрную кожу и потянул с усилием и тугим сопротивлением перчатку. Разжал сводящие зубы — перчатка упала на ноги. Чуя не смотрел на Дазая, но его пробирающее наблюдение чувствовал всем телом. Он подобрал нить и намотал на палец, проверяя натяжение и сверяясь с эластичностью собственной. Не без кислого заметил, что руки у него подрагивали, как в самой запойной ломке, и направил глухие силы на то, чтобы прекратить выдавать своего тупого и зыбкого страха. Ему едва хватало понимать, что он творит. А затем Чуя взял оба смоляных конца и стал связывать их между собой. Поддавалась нить хорошо: гнулась, туго затягивалась не в один узел, из неё бы сплести какой-нибудь оберег от дерьма всякого, но и морской узел тоже подходил. Чуя отпустил нитки и посмотрел на Дазая. У того глаза расширились в ошеломлённом удивлении так, что пульсировали зрачки. Чуя всерьёз забеспокоился, как бы у них после такого не слетела общая дырявая крыша. Дазай взял себя в руки быстро, как под пальцами Чуи на его шее, как вообще всегда. Он переместил внимание на узел и осторожно спросил: — Ты уверен? — Нет. У меня не будет больше сил переживать это во второй раз. — И не нужно. — Дазай смял в руке узел и уверенно кивнул. — Не нужно. Чуя закусил щеку и задержал дыхание. Тяжело. Так тяжело и страшно, чёрт возьми. Верить Дазаю снова звучало личной тривиальной гильотиной. — Ты дрожишь, — заметил тот спустя минуту въедливого изучения. — Мне холодно. — А мне страшно. Чуя подавился набранным воздухом. Честнее этой фразы он от Дазая ещё ничего и никогда не слышал. — Ты сейчас издеваешься надо мной, да? — Чуя пессимистично дёрнул бровью. Непроизвольно, просто чтобы защититься. Дазай усмехнулся. — Да нет, просто решил, что кто-то из нас должен говорить правду. Чуя почувствовал себя так, будто его ребризер больше не мог вывозить происходящего. Нервно провёл рукой по лицу и сквозь зубы свистяще выдохнул. — Мне пиздецки страшно, — честно выпалил он, желая скинуть этот груз хоть куда-нибудь. Лицо напротив смягчило черты, улыбка ненамного расширилась, но стала чертовски понимающей, а глаза, эти глаза самого дьявола, смотрели на Чую с затаённым желанием. — Иди, — Дазай расправил пальто и призывно распахнул его. — Пока совсем в снеговика не превратился, модник. Чуя помедлил, подспудно понимая, что не будь этого чёртового выражения на лице, то он бы не колебался и ушёл. Не будь в Дазае задатков искренности, и не мечтай Чуя, чтобы однажды чёртовому тупому сердцу, которому ведь так мало надрывов, было всё равно на свою родственную душу. Он бы ушёл. Под пальто тепло и тяжело, в нос уткнулся запах зимнего моря, сырости и почему-то газет. Дазай сжал его в этой массивной тряпке, как в коконе, прижался лицом к макушке и крепче притянул к себе, пытаясь молча перебить. Это не укладывалось в воображении Чуи, ему даже в самых смелых мечтах не доводилось думать, чтобы сунуться к Дазаю, как мыши в мышеловку. Но чтоб всё горело в аду, тахикардия, что пожирала грудь до лопаток, сошла только на две третьи, отбивая по ушам всё с тем же грубым гонгом. Точно в строй Чуя ощущал краем спины честный лихорадочный стук — о господи-боже, блядь, — открытого сердца Дазая. Он совсем мелко предположил по тому, как именно тот вцепился в него, что эти странные объятия, глупо прикрытые отсутствием отопления, нужны больше всего Дазаю. Он ведь такой амбициозный, придурок, посмотрите. — Пять минут — и я ухожу, — предупредил на всякий случай Чуя, зарывая оголённую ладонь в шерстяную ткань. Он в самом деле продрог. Дазай в его волосах коротко мыкнул то ли возмущённо, то ли капризно, а после несильно отодвинулся и всё же предъявил: — Какой ужас, я столько распинался перед Чуей, что это вызвало у меня мигрень. Того и глядишь на бессонницу перетянется, а Чуя так просто уходит? Напускная беспечность, мнимая незаинтересованность — Дазай бы ещё больше впился когтями в него. — Выпей пустырник с мышьяком, должно решить твои проблемы. — Подхватив искусственный тон, Чуя бесстрастно дёрнул плечом. — Попробую в воскресенье. Чуя помедлил. Повёл губами и, прокляв своё желание отбить охоту, всё же исправил: — Лучше в понедельник. — Почему? — В воскресенье принято воскресать. — Через шесть минут воскресенье, Чуя. И добавил тише: — Останешься до воскресенья?