О надоедливых голубях и холодности людского существа

      Ох, как же, порой, раздражает эта привычка — приходить в её жизнь неожиданно, резко, спонтанно, после так внезапно пропадая. Это раздражает. Раздражает до скрипа зубов; крепко сжатых кулаков; тихого, шипящего "Коломбина..." каждый раз, как названная исчезает из поля зрения и не является вновь, после того, как пробует она позвать.       Словно бессмысленны были все разговоры, все просьбы — даже вежливые, что удивительно! — и все остальные попытки понять, чего Третья пытается добиться — как будто добить она желала... её. Свести с ума этими пытками, этой внезапной пропажей из рук её, этим побегом в темноту с последующим растворением.       Так и сейчас, Сандроне почти уверена — всё закончится, и эта надоедливая девчонка исчезнет. Исчезнет, испарится, пропадёт — вместе со своими насмешками, чарующим смехом и тёплыми ручонками. Просто пока не желает — хочет ещё немножко посмотреть, понаблюдать; изучить как следует, прежде чем вновь оставить в одиночестве. — Хм... А что делает... вот это?       От неосторожного движения вылетает очередная пружина, заставляя предвестницу вздохнуть — от раздражения или от разочарования, решить не может даже сама.       И как же так вышло, что прямо сейчас она — угрожающая Седьмая предвестница Фатуи — только и может, что недовольно ворчать, головой качая, не в силах ничего сделать с происходящим пред собой? — Ничего не трогай, — Твёрдый приказ, что оспорить, казалось бы, нельзя; только вот правила какие-либо – тем более те, что о-н-а устанавливать пытается – для Голубки не значат ничего. — ...Пожалуйста, ничего не трогай.       Ведь указывать себе может только она сама: даже высшие ранги не могли — и не смели — помыкать ею, что уж говорить... о ней: грозная, но такая незначительная в её глазах С-е-д-ь-м-а-я, не годная ни на что, кроме создания своих глупых механизмов. Какая жалость. — Правда что-ли? Я было подумала, тут выставка твоих игрушек...!       «Прекрати паясничать,» — единственное, что в мыслях Марионетки совершенно отчётливо проявляется; единственное, что можно различить в её глубоких и тёмных голубых очах, что неодобрительно сверлят девчонку эту непонятную. Но её это совершенно не останавливает — всё так же любопытно склоняется над раскрытыми внутренностями стального чудовища, расположившегося на столе предвестницы.       Сандроне следит, пристально следит, что бы ничего не натворила она — а Коломбина улыбается невинно, пальцами тонкими водя по обшивке рваной, по шестерням выступающим, по заклёпке каждой, будто ища, что можно подцепить да повредить. Вот какая она, Субретка — чистая и светлая, словно день, но в то же время такая запутанная и загадочная, словно ночь.       Её Марионетка не может понять. Напротив, она даже не пыталась — и не собирается, пока не соизволит странная дева оставить её в покое; не прекратит мучить своим присутствием; не перестанет оставлять одну надолго. Ведь, казалось бы, парадокс это — невозможно находиться с ней рядом и так же тяжело в разлуке — но установка эта есть, ощутимо отдаваясь смехом звонким где-то внутри вечно хладной и рациональной головы.       Это странно. Это пугает; неужто присутствие Третьей так влияет на разум? Ах, быть может, так и есть — а может и не против она? Может, только этого и ждёт от этого опыта общения необычного? — А это... — Как любопытный котёнок, свою головушку светлую рукой подпирает Голубка, с улыбкой лёгкой вновь касаясь какой-то детали. На этот раз – без очередного увечья стальной машине. Разочарованный вздох её слышится, когда пару шагов дева в сторону делает. — ...ах, как жаль.       Механик вздыхает — в который раз за недолгое появление этой девчонки. Как ведь можно столь безответственно относиться к чужому творению, так ещё и на глазах создателя? Этого она тоже понять не в силах; понять не в силах и эту хитрую ухмылку, когда та приближаются уже к ней. — А чего ты ожидала?       Коломбина нередко игнорирует этот вопрос. Почти всегда, если точнее: слишком много того, что ей хотелось бы лицезреть — слишком хаотичны бывают её мысли и, следом, действия. Но на данный момент — она рукой касается лица бледного, щёки поглаживая да неодобрительно прищуриться Седьмую заставляя. Вот же...! — Перестань, — Сквозь зубы процеживает, нос сморщив. Ни для кого не секрет, что Сандроне совсем не любитель физических ласк, в особенности – от н-е-ё. Посему и уклониться от них всегда старается – но та всё равно её находит, пальцами невесомо по плечам пробегаясь, почти заставляя вздрогнуть. — Перестань, сейчас же...!       Но та всё молчит — молчит, мимо предплечий скользя, да за запястья хватаясь, — и с той же улыбкой, словно ничего особенного и не происходит. Словно лисица бесстыжая, она и головушку склоняет к изгибу шеи девушки, носом утыкаясь в горло, не позволяя так скоро отойти. Совершенно без стеснения, после и вовсе шаг вперёд делает девчушка, Марионетку меж собой и верстаком зажимая. — Знаешь, ты довольно интересный человек, — Нарочито шумно выдыхает Третья, дыханьем тёплым обдувая бледную кожу – играясь с чувствами чужими, специально играясь. — Словно и впрямь из метала. С-л-о-в-н-о.       Ах, вот в чём дело. Только маска интригует её — только мечтает сорвать её, что б заглянуть прямиком в человеческое нутро; забавно ведь узнать, что этот механик прячет в себе, не позволяя никому прознать. — И что с этого тебе прибудет? — Почти не понимает девушка, хмурясь немного заметнее. И впрямь – что ей с того, что разобьёт вдребезги она эту "маскировку", отрезающую, отдаляющую Сандроне от остальных людей? Нелепость. В голове одна мысль: "Какая же помеха." — Остановись. — Я подумаю.       Тонкие пальцы сжимают чужие руки, пока на устах только улыбка и мелькает — после чего шею механика атакуют мягким губ касанием; невесомым, пока что. Ибо как же так — не интересно ведь сразу бросать все козыри на игральный стол!...

А подразнить — всегда пожалуйста.

— Ты... — Поморщившись, чуть отталкивает Седьмая от себя Голубку, стараясь одного не показать – беспокойства и странного трепета, вскрытого таким её... странным движением. — ...невыносима.       Так и есть — она невыносима. Невыносима во всех своих проявлениях — от характера до поведения; от вечно закрытых глаз до мягких касаний; от мелодичного пения до едких смешков. — Правда? Мне показалось, тебе нравится, — Невинный тон скрывал лишь большего монстра, что, впрочем, пока не вырывался наружу, желая поиграть с жертвой своей ещё чуть-чуть. Совсем немного, прежде чем она сама сломается, словно домик карточный, падёт пред ней, представ во всей своей человечной красе. — Ах, разбивает её величество Марионетка сегодня сердце мне...!       Стоит только отвлечься — провести огрубевшими подушечками пальцев по мокрому месту в попытке осознать реальность происходящего, тихо вздохнуть, на мгновение взгляд отведя — и следа загадочной девы мигом становится не найти. И не было, как будто, её здесь вовсе.

...И лишь выскочившая пружинка теперь свидетель — свидетель этой маленькой игры длинной уже в года, что никак не закончится.

А может, и к лучшему это?