Было - не было

             У Кащея в сейфе был огнестрел. Табельный чей-то - желторотые ментеныши бывают такими невнимательными! - но подрихтованный, чтобы не узнали.              Труп в багажнике у Кащея тоже был. Серо-синеватый, седой - и ночь тоже седая. Кащей делает погромче, но кряхтящее голосом Шатунова радио не может заглушить ни невеселые мысли, ни милицейскую сирену. Смешно, хоть обоссысь - остановили за превышение, потом начали подозревать, что пьян.              У Кащея в крови не так, чтобы много спирта, как на его взгляд, но несет от него сильно, никаких проверок не надо, надо трезветь - и трезвеет он удивительно быстро.              Менты открывают багажник. Смотрят на трупешник - тот в ответ не смотрит. Смотрят на Кащея - этот как раз пялится, осоловело так, как будто не понимая, что происходит сейчас - и что будет дальше.              Суд у Кащея тоже был. Недолгий, всего один, рутинно-простой. Кащей слышал, как на следствии Вовку допрашивали - Вовка не знал ничего, откуда ему было знать. Не Универсамовское это было дело, не Универсамовское тело - Кащей делиться не любил.              Был у Кащея и сокамерник, и даже не один. Зона была черная, сокамерники были ровные, мужики, а Кащей был авторитетом на воле, стал и в тюрьме.              Были годы - одинаковые, слипшиеся разваренной гречкой на сизом налете тюремной посуды. Были партаки - где ровные, где покривее, наколотые не то от гордости, не то от скуки. Были письма - краткие и сжатые, болезненно-сухие, не разочарованные, с замерзшие как будто.              Был последний звонок - школьного Кащей за шумом родной улицы не услышал - был морозный февральский воздух.              Была непривычная тишина, вместо фоновой болтовни - скрип снега под ногами. В конце пути вместо камеры - квартира. Не своя, но когда-то знакомая. Теперь, почему-то, совсем чужая - Кащей спотыкается уже у новенькой двери - но Вовка по-прежнему свой.              У Вовки были кубки в шкафу да медали, звенящие от сквозняка на медальнице: золотые, серебряные, бронзовые, со всех уголков необъятной страны. Не было у Вовки никакого погоняла, зато есть нагрудный знак МСМК. Вовка боксёр, и совсем даже не уличный, хотя знакомая куртка Адидас висит на крючке в прихожей.              - Какая улица, Кость? Красина?              Вова усмехается безрадостно - после тюрьмы Костя какой-то не такой, как раньше. Вон че удумал, погоняло тюремное в жизнь тащить! А он же здесь не блатарь какой, просто кулаками любит помахать да выпить лишнего.              Нет никаких группировок, нет никакого Универсама. Правда нет.              Зато есть Вова, и руки у него такие же крепкие, как и раньше. Вокруг него тоже постоянно крутится усыпанная синяками пацанва: такой титулованный тренер херни не посоветует. Вова херни вообще не посоветует, только сделает, но Кащею ли об этом говорить?              У Вовки есть младший брат. Не боксер, вообще не спортсмен, хотя бегает быстро - особенно до магазина, если за сладостями, или от Вовы подальше, если с сигаретами. Марат не бреет голову и не глядит на Кащея волком - такого Марата Кащей совсем не помнит.              - Я не хочу проходить этот путь в одиночку, - и Вова совершенно точно не одинок с тех пор, как Кащеев плащ запылился в его прихожей.              У Вовки есть цели и планы, в которые он посвящает Кащея. Ему плевать на прошлое, а Кащею наплевать на будущее, вот и живут они настоящим - то ли затишьем перед бурей, то ли могильным спокойствием.              У Вовы в коробке на антресолях лежит пистолет. Табельный чей-то, но подрихтованный, чтобы не узнали.              У Вовы на подкорке навсегда отпечатались неровный оранжевый пол, и ненужные, в общем-то, выстрелы - расскажи, кто здесь ссыкло - и Мараткина синяя куртка в бурых разводах.              Куртка, которой у Марата никогда не было.