Удар за ударом

      Кисло.       Так кисло, что Вай чувствует, как горло стремительно стискивает новый рвотный позыв ничуть не меньше предыдущего. Тошнотворно кисло, что она плюет пятый раз куда-то совсем мимо унитаза, не волнуясь об этом.       Ее желудок в агонии: скручивается в петли, завязывается в плотные узлы и сжимается до атома, а ее саму почти выворачивает наизнанку.       Густая слюна тянется с губ прозрачной нитью, Вай неаккуратно размазывает ее по подбородку и кожу будто начинает щипать. Она не обращает на это никакого внимания, рассеянно вглядывается в унитаз, видя там одну мутно-желтую жижу.       Горячий комок едко взбирается вверх по пищеводу, у Вай аж приливает к щекам жар, и она ложится на прохладную сидушку, немного растягивая ноги с позволения крошечной кабинки вшивого бара в Зауне.       Как же паршиво. До реального ужаса паршиво, но еще в пределах допустимых рамок и привычной рутины перед сном.       Правда всякий раз без исключения, боязно, что именно сейчас давно сгнившие органы наконец-то рассыпаются в прах, готовясь покинуть это бренное место. Вай хочется последовать за ними.       Спустя несколько мгновений вселенная слышит ее. В темноте закрытых век разноцветным калейдоскопом переворачиваются картинки, складываясь мозаикой сначала в кашу, через время в едва уловимый образ.       Комната просторная, светлая и чистая. Рядом лежит Кейтлин. Вай смотрит в чужие глаза и видит будто прекраснейшую галактику, перед которой кислород в легких заканчивается, сердце превращается в крошку и где-то под ребрами поселяется много трепетных букв, что она пока не может собрать в слова. Ей тепло, будто под ласковым весенним солнцем, и хорошо, совсем как в детстве дома у Вандера.       Затем все опять резко размывается в беспорядочные разводы, и сцена плавно меняется.       Вай, словно нежным шелком, окутывает со всех сторон сплошная нежность, — она больше вне зоны доступа для изматывающих тревог и переживай. Секунда, две, три и приятное дыхание Кейтлин застывает на губах, а ее руки так крепко прижимают к себе.       Мир коротит, внутри громыхает фейерверк. Кажется, что теперь их просто не оторвать друг от друга — они связаны, соединены всеми красными нитями судьбы. Верхний и нижний города схлопнутся, но они никогда потеряются.

Потому что Вай нужна Кейтлин.

Потому что Кейтлин нужна Вай.

      Это простая истина.

      А потом Вай получает в под дых, беспомощно падает на колени, переживая самый болезненный удар на тысячу реинкарнаций вперед. Лицо Кейтлин примеряет жесткий оскал и от этого ее пронзает судорога, безумный спазм, когда трястись уже больно, но мозг уже не в состоянии переключиться.       От наката воспоминаний очередная порция лишнего алкоголя замирает в глотке. Поддушивает и неприятно распирает, пытаясь найти выход даже сквозь кожу и прожженную слизистую.       Вай чувствует это натяжение, старается почти не двигаться, разве что принюхивается, прислушивается к тому, как в нос неловко пробирается воздух и, точно готовясь к очередному удару, концентрируется.       Безобразно, потно, шумно.       Прямо как во всем нижнем городе. Прямо как на ринге. Прямо как в жизни Вай.       Она морщится от гадкой вони канализации, осторожно подпирает рукой лоб, пробуя не нарушить свое хрупкое состояние. Голова свинцовая, прямо из-под наковальни, в ней плавает идеальная пустота, словно хекстековое ядро подорвалось и стерло все-все мысли подчистую.       Не хочется ни выть еще, ни проснуться завтра, ни пустить очередного урода в нокаут.       Жалко лишь то, что ее саму не стерло с лица земли, ведь ничего, кроме буксующей реальности, с ней в общем-то не произошло.       Просто сердце Вай, раненное и очень изнуренное трудностями жаждет преданности, любви и ласки.       Жаждет Кейтлин, принадлежать ей без остатка, до последней капли.       Но оно ей совсем не нужно.       Глаза медлительно открываются, обстановка вокруг расплывается в разные стороны, качает пьяное сознание по волнам, почти убаюкивая.       Тело такое невесомое, легкое, как воздушный шарик, чуть дунь и, кажется, Вай улетит намного выше Пилтовера, прямо в небо. И это будет самое то перед гравитацией, придавливающей ее к кровати по утрам, да тяжелым похмельем, которое она заслужила сегодня.       Чтоб не вырубиться окончательно, Вай водит по полу подушечками пальцев, чувствует, какой он пыльный, весь в трещинах разбитый и грязный, удивительно похожий на нее саму.       Быть иногда не в порядке — абсолютно нормально. Однако едва ли нормально, когда не в порядке каждый твой день и ты ничего не делаешь с этим.              Все существование постепенно сужается до вкуса дешевого спирта, запаха присохшей крови, ноющей боли повсюду, и она не знает, как решить эту проблему. Да и не уверена, что хочет.       Вай, по правде, совсем не умеет решать проблемы, а превращается перед ними в позоную немощность.       Вай умеет только драться, твердо наносить удар за ударом и свято верить, что кулаки помогут ей отстрадать расставание с Кейтлин.       Время идет и неторопливо лечит. Раны затягивают, перестают кровоточить, но уродливые шрамы все равно остаются и назойливо чешутся, напоминая о себе.       Время идет. И его, наверное, никогда не будет достаточно, чтоб эта необъяснимая пустота в душе пропала.       Такое ощущение, что она незаметно прячет себе за пазуху все человеческое в Вай, постепенно превращая ее в подбитую кошку, застрявшую на дереве.       В конце концов, долгое сидение неприятно завершается усталостью мышц. Вай совсем не железная и постепенно нарастающая ломота ей совсем не чужда, особенно после шести боев подряд.       Тянущий шлейф скользит по позвонкам вверх, за уши, задерживается у висков, добираясь до макушки. Типичный бит всех заунских дискотек назойливо грохочет по всем хмельным извилинам, отбиваясь в ушах все четче, заставляет сдавленно замычать.       К счастью, этот раунд у тошноты выигран, соперница уложена на лопатки и похоронена глубоко внутри, поэтому можно подняться.       План на следующие тридцать минут в теории прост до смеха: выйти из этого проклятого бара, доползти до затухшего матраса и разложиться окончательно в своем зыбком состоянии. На практике же, как обычно, все намного сложнее.       Ладони нащупывают гладкую стенку, пытаются схватиться, правда чаще промахиваются, неуклюже соскальзывая с нее, поэтому про себя приходится умолять скромные запасы сил собраться вместе и все-таки встать.       От долгого неудобного положения ноги отказываются держать и слабость в икрах. Вай на мгновение замирает. Перед глазами все трепещет и колышется, точно крошечный парусник в грозовой шторм.       Спустя несколько опасных пошатываний и попыток не упасть плашмя, за спиной устало скрипит дверь кабинки. Глаза Вай цепляются за раковину с ржавым краном.       Во рту по вкусу натуральная могила — сырая, землистая, усыпанная падалью. От такого совсем нет желания корчиться, только быстро выполоскать и забыть до следующего вечера, пока все не повторится вновь.       Иногда, совсем мимолетно, в коротких передышках между трезвостью и пьяным состоянием, у Вай создается впечатление, что это все сраная игра, где из раза в раз она выбирает самую отвратительную и совершенно неправильную концовку.       Вай дерется как в последний раз до потери пульса, упивается вусмерть, тошнит либо в сортирах, либо в случайных переулках, а потом по ночам мелко дрожит, будто потерянный щенок, под тканью с семейным символом Кирамманов.       Увидела бы ее Кейтлин, однозначно бы испытала чистое отвращение за всю слабость Вай, за ее убогий вид да пихнула бы еще раз, как самую настоящую уличную шавку. И поделом.       Хотя, если не врать себе, от подобного у Вай предательски наворачиваются слезы, мучительно саднит где-то в животе, но заплакать физически она больше не может, сколько ни пробовала после их последнего разговора.       Отвлекает от размышлений льющаяся тонкая струйка, ее немного рыжеватый оттенок не вызывает никакой брезгливости.       Определенно, хуже всего того, что попадает обычно в желудок, это уже не будет. Зато смерть от обезвоживания самая неприятная и неизбежная, когда жидкости в организме резко становится меньше.       Она не спеша наклоняется, опасаясь потерять равновесие, да и бинты мокнут не с первой попытки умыться, потому что координация помахала белым платком еще час назад.       Свежесть с прохладой доходят с заминкой в пару секунд, ведь пьяное марево стойко защищает от любых чувств: от внешних, от внутренних — разницы нет.       Бессмысленно скрывать, Вай, откровенно говоря, нравится находиться под этим колпаком, толстым, непрошибаемым.       Словно ее сердце тяжелеет, наполняясь чем-то неясным вновь, что пустота больше не пугает. Тогда она даже позволяет себе смело считать, что смогла вынести их разрыв с Кейтлин, а нынешний ее образ жизни просто новый этап.       От воды наконец-то становится легче. Намного легче.       Вот она — долгожданная пауза, быстрый перекур, маленький отдых. Это ее награда, золотая медаль за победу над тошнотой, осталось только вскарабкаться на пьедестал, чтоб на шею повесить.       Незначительная заминка и Вай разгибается обратно. Разминает затекшие плечи и ослаблено испускает выдох, когда кафельная плитка снизу остается на месте, а не подбрасывает как на трамплине.       Она замечает, что напротив висит зеркало. Сквозь густой полумрак позади неуверенно пробиваются разноцветные блики танцпола, пускай они привлекают внимание, но хочется сщуриться, отвернуться.       Вай смотрит в сторону и встречается с собственным отражением в ореоле жирных отпечатков, хаотичных царапин, приклеенных этикеток.       Как же она потасканная…       Остатки черного грима плешиво залегают в морщинах. Они никогда не выделялись прежде или их не было и вовсе. Щека, принявшая на себя кулак соперника, ожидаемо отекла, однако пока не беспокоит. Волосы же сильно отросшие, сальные, поэтому ничуть не растрепанные, свисают унылыми сосульками.       И самая неприятная встреча происходит со взглядом.       Он тусклый, без искры, с бесцветным пятном выгоревшей радужки, замыленный, словно пропущенный через сотню старых, потертых пленок.       В нем явно читалось, что жизнь Вай совсем не про отпускание Кейтлин, исцеление и какое-то облегчение. Она про нескончаемую бездну, засасывающую с каждым днем, про непроходимую пучину в сердце, про неожиданный крик от жгучих терзаний.

Жизнь Вай про изрядно затянувшийся бой, когда некогда думать о защите и всего-то успеваешь бить. Удар за ударом.

      Прежде, чем чахнувший рассудок успевает выдать что-либо, кулак прилетает прямо в зеркало. С грохотом падает несколько крупных осколков, звонко разлетаясь по кафельной плитке в разные стороны.       Вай в бешенстве, ее охватывает безысходность.       Зачем Кейтлин так с ней поступила? Почему у них не получилось тогда поговорить, как это происходило всегда? В чем проблема? Как теперь, черт подери, с этим разбираться, дышать, спать и в целом быть?       Вай не знает ответа ни на один гребанный вопрос. Ей просто плохоплохоплохо.       Плохо постоянно. Плохо без передышек. Плохо без компромиссов и шансов на помилование.       Это слово из пяти букв как стиль существования, ее кредо, ее наказание за минутную нерешительность перед Джинкс в глазах Кейтлин.       Сильнее отчаяния оказывается нарастающая боль в руке, она отвлекает, успокаивает, спасает, как высокий маяк среди кромешной бури.       Багряные разводы пропитывают переплетенную сетку, пачкают практически всю тыльную сторону ладони. Между костяшками блестят мелкие кусочки стекла, повезло, что бинт не позволил им вонзиться слишком глубоко.       Адреналиновый гул в ушах истошно завывает, поглощая все остальные звуки. Остается только свистящее сердце, словно перекипевший чайник, чья крышка вот-вот отлетит.       Бах. Бах. Бах…       Целой рукой Вай осторожно вытаскивает все лишнее, выкидывая прочь, стряхивает остатки прозрачной крошки. Перед тем, как оценить степень критичности ее импульсивности, она невзначай обращает взор на разбитое зеркало.       Кейтлин. Прямо перед ней.       Секунда. Внутренности съеживаются, металлический звон сносит крышу, тело превращается в сплошной оголенный нерв.       Бой начинается.       — Мне воду со льдом и свалить из этой дыры, — чужой голос сломанный, словно, чтобы выбраться наружу, он проходит через все трещины разбитого зеркала. — А тебе очередной стакан дешманского пойла и дать по морде?       Кейтлин не церемонится, наносит первый удар сразу.       Вай сразу хватается за щеку, та истерично разнывается в отместку за второй прилетевший за сегодня кулак. Воспаленный мозг реально глючит, перед носом загорается белесая вспышка, потом мир сыпется пикселями, оставляя местами большие черные дыры.       Она совсем не зажмуривается, только изнеможенно снизу вверх смотрит, с какой-то печальной верностью, точно говорит своим взглядом — мучай меня, издевайся как пожелаешь, я никуда не убегу.       Это так по-идиотски глупо, но иначе Вай не может, иначе у нее не получается.       — Ты убила мою мать второй раз, когда не дала мне пустить пулю в лоб Джинкс. Ты убила меня.       Второй удар.       Вай забывает, как стоять. Фраза попросту сносит с ног. Она становится галимым двуногим бессилием. Кажется, она сама вот-вот поляжет в тесный гроб — и на сей раз Кейтлин будет ее ангелом похоронителем, захлопывающим лакированную крышку.       Она не против, она разрешит сделать с собой все, что угодно.       Кейтлин скажет свихнуть шею, Вай неудачно споткнется и бездыханно рухнет.       Кейтлин прикажет переломать все кости до одной, Вай прыгнет с самой высокой крыши, что только найдет.

Пожелает гореть в аду, Вай вспомнит, что в ее жизни больше нет Кейтлин.

      — Ты все тот же заунский отброс, — звук над одним ухом безжалостно выскребывает наждачкой барабанную перепонку, предложение противно дребезжит. — Я. Ненавижу. Тебя.       Третий удар. Кейтлин срывается в истошном крике.       Солнечное сплетение разрывается в клочья, Вай падает моментально.       Все, что ниже — отнимается, а что выше — не чувствуется. Остается одна боль в животе, невыносимая, захлестывающая целиком на смерть.       Желудок крутит барабан револьвера, внезапно выстреливая водой, спиртом, собственным соком.       Становится опять кисло.       Вай в нокауте.