Комплимент?

Скользкая. Извивающаяся. Такая непринужденно-спокойная, но едкая, как какой-нибудь токсин. Невероятно-аккуратная, но одновременно дерзкая. Недоступная, но в то же время… открытая. Нет, неправильно. Больше любопытная. Если ей что-то нужно, она это получит. Специфическим способом… Описывала так свою начальницу Елена. Каждый раз о ней спрашивал Алмаз, стараясь понять, стоит ли Яшму оставлять на посту. Он проводил такой опрос каждый месяц, дабы избежать конфликтов между сотрудниками. Ответы должны были быть всегда правдивыми, ведь начальник КММ хотел иметь на своей работе частных людей. Честных как тех, кто отвечает, так и тех, о ком говорят. Всякий раз, выходя из кабинета, Топаз встречала объект своего описания около двери и пугалась, ведь этот тяжёлый взгляд она не выдерживала. Уводила глаза, боялась. Но желала, чтобы эта женщина смотрела на нее. Чтобы спрашивала, о чем они с Алмазом в очередной раз говорили. У девушки каждый раз горели глаза, когда ее начальница появлялась около кабинета господина, ожидая длительного и подробного рассказа. — Ты моя подопечная. Я обязана знать, о чем там трепались ваши языки, — объясняла Яшма свою любопытность, — особенно, если это касается меня. Ясно, Лен? — Да, — отвечала та всегда на это с полной покорностью, без намека на протест, — предельно ясно, госпожа. О чем там трепались ваши языки. Топаз хотела, чтобы трепался лишь один. Её. И не в разговоре. Напротив, за делом, которое назначит ей Яшма. Но мысли об этом быстро сбивались вопросом. “Чего стоим? В мой кабинет, быстро. Будешь всё пересказывать. От точки до точки”, — каждый раз говорила Ева, когда замечала свою подопечную, выходившую из кабинета. Она всегда ждала свежих сплетен, комментариев Алмаза о них и комментариев своей помощницы. При рассказе об этом всем уже у нее горели глаза. Только это были глаза не маленькой девочки, а взрослой, состоятельной женщины, которая любила потом эти сплетни использовать во благо себе. Ведь, будучи одной из каменных сердец, работая в КММ, способ достижения целей именно таков и был. Елена ненавидела этот момент. Рассказать все то, что сказала Алмазу? Даже то, что не касается ее и Яшмы. Все сплетни, отчёты и описания персонала. Её описание. Хотелось приврать, быть смелее. Сказать гораздо больше выдуманного, чем правдивого. Сделать рассказ интереснее для женщины. Промолвить вскользь комплимент, добавить нотку флирта. Бросить “случайный взгляд” на оголенные, прикрытые лишь прозрачно-черными колготками, ноги, невинно потупить взгляд, словно ничего не понимает. Поймать этот хищный взгляд с суженными зрачками. Почувствовать, как носок черного каблука ползет выше по щиколотке. Затрястись, словно боишься, как маленький ягненок боится взрослой, голодной волчицы. Но на самом деле страха нет. Лишь предвкушение того, что будет дальше. Растерзают ли? Заставят блеять как резаную животину? Придушат ли слегка, давя острыми когтями на нежную, девственную кожу? Растрепают ли чистого белого цвета волосы, заставляя ткнуться мокрым от слез лицом в близлежащую на поверхности подушку из чего-либо пригодного? Залезут ли свободной от “дел” рукой под лёгкую, едва закрывающую постыдную часть, юбку? Вопьются ли клыкастые зубы в изгиб шеи близ ключиц? Но такая благодать выпадала ей только тогда, когда Яшма была невероятно зла на свою работу. Когда отчёты не сходились, долги КММ росли, а саму женщину не устраивали взгляды работников корпорации, которые они бросали на вырез ее платья у чуть обнаженной, из-за этого же выреза, груди. Никакого вранья в рассказе, никакого взгляда, черного каблука, ползущего по ноге или флирта. Все было гораздо грубее, не так, как будет привычно многим…

***

Хлопок двери. Аккуратные шаги к огромному синеватому дивану, стоящему около профильной стены. Пара предвкушающих вздохов женщины напротив. Топаз стоит около двери, словно стесняясь пройти дальше. Словно что-то не даёт. Хоть она сотни раз бывала в этом кабинете, каждый раз чувствовала, что должна ждать у входа, как верный пёс. Не позволять себе зайти дальше, чем позволяет придверный темно-фиолетовый коврик с надписью “jade”. Начальница приземляется на тот самый диван. Лёгким движением ног снимает с себя каблуки и носком стопы откидывает обувь от себя, устало вздыхая. Уводит голову назад, но резко возвращает ее назад в прямое положение, отчего шляпа, бывшая на голове пару секунд назад, падает на спинку дивана. Яшма лёгким движением руки поправляет свалившиеся на глаза лавандово-никелевые пряди волос. Переводит уставший взгляд на стоящую около дверного проема девушку. — Лен, — зовет по имени, — на стул. Женщина поднимает руку и указывает одним лишь пальцем на стоящее рядом с дубовым столом кресло. Топаз пару раз нервно кивает, проходит к указанному месту и садится. Облокачивается на спинку, отчего стул протяжно скрипит, говоря о том, что ему не очень комфортно принимать на себе кого-то, кроме хозяйки кабинета. Яшма взмахивает рукой в сторону своей подчинённой, давая команду, что пора начать свой рассказ о том, какие слова были произнесены в кабинете Алмаза. Топаз собирается с духом, вдыхает через рот, заставляя свои плечи чуть подняться. Судорожно начинает. — Был разговор про отчеты за прошлый месяц, но я думаю, что… — начало положено, плечи возвращаются в спокойное положение, — это неинтересно. — Ох, да, — словно не заинтересованная в разговоре, женщина отвечает монотонно, — ты знаешь, что меня интересует. — Кхм.. он спрашивал, как Вы со мной обращаетесь, — непослушная рука треплет уголок коротких черных шорт, — и какая Вы, в принципе. — Какая я… интересно, какой раз уже этот вопрос был оговорен. Алмаз как будто не знал, кого берет на работу, — усмехается женщина, вспоминая свое первое собеседование в КММ, — дальше. Что ты отвечала? — Что Вы дерзкая, — загибает большой палец, — что Вы… мм… заботливая, — загибает указательный, — все такое. — Вранье, — сердито говорит Яшма, хоть и знает, что это чистая правда, — и ты неправильно отвечаешь. Конкретнее. — Не вранье… — шепотом говорит Топаз, надеясь, что начальница не услышит. — Не мямли там, я тебя не слышу. Иди сюда. Не нравится мне, что ты там сидишь, — оспаривает свое же решение женщина и похлопывает синеватый диван по месту рядом с собой, приглашая присесть. — Вы даже сейчас дерзите! — вырывается изо рта у девушки, она стыдливо смотрит на начальницу, чьи глаза уже приобрели форму пятирублёвой монеты. — А ты сейчас слишком много себе позволяешь, я так думаю, Елена, — удивленно смотрит Яшма на подопечную, — ничего не перепутала? — Прост… — спешит попросить прощения за громкий тон, но видит, что начальница совсем не злится, а лишь притворно улыбается, — …ите? — Нет, не прощаю. На пол, — приподнимает брови вверх, взгляд уводит вниз, на место, куда нужно усесться, — твой вид оттуда будет прекрасным способом попросить милости. Глаза девушки тут же приобретают квадратную форму в удивлении и небольшом страхе. Редкая смена настроения начальницы не входила в ее обычные действия. Но Елена не смеет возражать, ведь просьба звучит совсем не безобидно. Будто приказ. Девушка встает, что сопровождается очередным скрипом кресла, которое радо тому, что на него больше не давит тяжесть. Проходит пару шагов вперед, сгибает колени с хрустом коленных чашечек. Ноги по прикосновению с поверхностью чувствуют холодный и твердый паркет. Нутро ощущает на себе цепкий, тяжёлый взгляд. Девушка, наконец, присаживается. Глаза тут же впиваются в оголенные ноги перед собой, очерчивая рельеф уходящих под платье колгот. Но долго не задерживаются, поднимаются выше, к длинному подолу, прячущему округлые бедра. Девушка нервно сглатывает от такого вида. Яшма замечает опущенный на секунду кадык и понимает, что её подопечная изрядно нервничает. — Елена. Собственное имя, произнесенное чужими губами, приводит в чувство лишь на секунду. Взгляд устремляется в лавандовые глаза чуть выше. Яшма смотрит хищно, недовольно, но в то же время удовлетворенно. Это ее очередной план? Заставить Топаз чувствовать себя, мягко говоря, странно? Нервно сглатывать, теребить край собственных шорт, засматриваться? Если так, то получается отлично, план, как всегда, сработал. Да даже если и нет, то все равно, выигрыш на стороне Яшмы. Авантюрин бы посмеялся, увидев эту картину. Это как раз по его части. Был бы он сейчас здесь, предложил бы пари, кто выиграет: Топаз или Яшма? И поставил бы на вторую. Но Топаз — не он. Она не будет на что-то ставить и глумиться над чужим проигрышем. Она уже знает, что проиграет. — Я не говорила останавливаться. Продолжай. О чем там? Обычные слова, но чувствовались так давяще. Что такое? День не тот? Или наоборот, тот. Яшма, точно, глумится. Испытывает терпение. Делает вид, что это обычный разговор. Или Елене казалось просто, что атмосфера совершенно другая? Может, она просто надумывает. И эти оголённые ноги, чуть задранный подол платья, упавшие случайно на лицо пряди волос — не для нее? Тогда для кого же? Кто ещё может зацепить госпожу Яшму? Ведь Топаз — единственный ягненок, который может выдержать натиск этой гадюки, умевшей высосать всю кровь из своей жертвы. Она единственная, кто желал этого. Кто был готов на любые унижения. Почему она начала думать об этом вновь? Почему появилось какое-то собственничество? Это нарастающее чувство осело в груди, не желая оттуда выходить. Это всё приобретает странный оборот. И каждый раз так получалось: спокойный разговор, рассказ, издевательство над чувствами бедной девушки, что ей, конечно же, нравилось, и, если повезёт, желанная концовка в виде примирительного соития. Хотя, было сложно назвать это таковым. Это просто кучка издевательства, насилия, чего-то мокрого и томного. Это “продолжай, не останавливайся”. Хотелось, чтобы эта фраза была сказана в другом положении. Яшма сверху, прижимает свое колено к паху сидящей на диване Топаз. Девушка аккуратно заправляет выпавшую из укладки прядь лавандово-никелевых волос стоящей сверху. Но сейчас не до этой картинки. Сейчас было до того, как ее организовать. — Я говорила о том, что Вы скользкая, — прозвучало довольно уверенно из уст оробевшей несколько минут назад девушки, что было только прикрытием внутреннему страху, — что Вы… похожа на змею, — продолжила дальше, аккуратно привставая с колен, опираясь при этом на узкую часть бедер Яшмы, на ту, что близ колен. — Что-то много ты сегодня врешь, — отвечала женщина, зная, что её подопечная не смогла бы сказать таких смелых слов Алмазу, — гадюка, нервное? Это оскорбление или комплимент? — спросила, не понимая, как нужно реагировать на эти заявления: отрицательно или положительно. — Я не посмею Вас оскорбить, — возражала девушка, боясь, что её поймут неправильно, — это неэтично, — руки беловолосой уже покоились на середине бедер начальницы, слегка сжимая их — она уже полностью стояла на ногах, — я думаю, — Топаз уже прямо стояла на ногах, выпрямив спину, а глаза ее были чуть выше глаз женщины, ставя ее в более доминантную позицию. — Раз не оскорбление, значит… — рука Яшмы машинально поднялась, цепкие пальцы обхватили горло подопечной, а острые ногти начали царапать верхнее основание выступающей трахеи, — комплимент? Я так понимать должна? М? Хитрая рука женщины тут же перебралась с низа шеи другой до верха, сжимая уже там. Кончики ногтей провели бледно-красную полоску по нежной коже. Не успев ничего осознать, Топаз оказалась снизу, где и, по мнению Яшмы, должна быть. Цепкая кисть начальницы прижала подопечную к спинке жёсткого дивана, заставляя тереться грудью о шершавую ткань. Лбом девушка уткнулась в холодную стену перед собой. Дыхание перехватило, когда Яшма приставила свое колено к упругой заднице, фиксируя беловолосую в одном устойчивом положении. Хоть бы она не почувствовала еле ясную пульсацию, проходящую сквозь тонкую ткань нижнего белья и лёгких шорт. Верно, картинка, возникшая пару минут назад у девушки в голове, проигралась. Только Топаз теперь больше ведомая, чем ведущая. Даже не так… она уязвимая. Ей хотелось бы видеть, что происходит у нее за спиной. Тогда она подумала, что была бы не прочь иметь на затылке пару лишних глаз. Ведь перспектива не знать, куда ещё может направиться рука начальницы, немного пугала. Но также, она и возбуждала, что заставляло робкое девичье сердце пропускать пару лишних ударов, ускоряя и до того быстрый пульс природного мотора. Будь не слышно недовольное дыхание Яшмы в кабинете, женщина бы услышала глухой стук чужого сердца где-то внизу, под собой. — Придумай комплимент получше, Елена, — прозвучала Ева довольно гортанно, делая свой и так низкий голос ещё бархатнее и недовольнее, что пугало даже в повседневности, но сейчас эффект возрос вдвое. — Вы недовольны? — очень тихо и боязно прошептала девушка, чувствуя, как ее шею сжимают тисками сильнее, оставляя лишь небольшую возможность на маленький вдох — голос тут же охрип. — Я недовольна твоим враньем, — Яшма опустила свой корпус ниже, придвигаясь к уху беловолосой, — уже не раз ловлю тебя на этом за сегодня. Думаешь, я через дверь не слышу, что ты говоришь Алмазу? — прозвучало у ушной раковины, обдавая ее горячим теплом, отчего юное тело начало лихорадочно трясти, — Но ты так отчаянно пытаешься меня не злить, что делаешь это ещё больше… Голос женщины стал похож на шипение гадюки. И правда, змея! Подбирающаяся сзади, обволакивающая горло своей хваткой, которая может задушить беззащитную жертву, кем сейчас выступала Топаз. Ещё чуть-чуть, и хрупкая шея хрустнула бы от натиска сильной руки, давящей со всех сторон. Было страшно, но хотелось, чтобы продолжали пугать, чтобы злостно шипели на ухо, прижимали ещё ближе к синеватому дивану, заставляя сжиматься, как неокрепший ягненок, смотрящий на кого-то гораздо сильнее и крупнее себя. Яшма чувствовала этот страх, но ей это нравилось. Нравилось пугать, давить на человека своими действиями, вынуждая трястись от странных чувств. Нутром женщина понимала, что такие “комплименты” ей нравятся, что ей хотелось бы слышать ещё. Слышать, как ее боятся, как стучит возбужденное от неприличных действий сердце. Чувствовать, как у самой предательски начинает нарастать чувство возбуждения, когда видит, что этот маленький ягненок, так сильно боящийся ее, трясется, опасаясь, что это же возбуждение гадюка почувствует своим бедром, так плотно припавшим к упругой заднице. — Говори дальше, — будто приказывала женщина, понимая, что девушка, стоящая снизу на диване, на коленях, точно сделает то, о чем просят, — будешь молчать — сделаешь себе хуже. Как ты там говорила в кабинете у Алмаза? “Она добьется своего специфическим способом”. Так что, будь уверена, хуже будет. Точно ли хуже? Что оно значило? Неважно. В голове эхом пронеслось: “Говори дальше”. Получается, Яшме все же нравятся эти странные “комплименты”? Или ее привлекает чувство собственной злости? Или же удовлетворяет перспектива сделать это самое “хуже”, как она и обещает за невыполнение странной просьбы? Может, Ева хочет проверить девушку на выдержку? Может, хочет понять, способна ли Топаз на какое-никакое подчинение своему начальству? Все эти вопросы пронеслись в голове диким табуном, сметая самый главный из них: Что сказать, чтобы удовлетворить этот гнев? — Долго думаешь, — слышится, вторя мыслям, — терпение у меня не вечное. Ну? — Вы… жесткая. Еле как говорит девушка, чувствуя, как губы не хотят говорить, заледенев. Очень категоричное описание норовит разозлить ту, что сейчас сверху. От понимания этого нутро сжимается сильнее, становится очень маленьким и колючим, от этого желанным. Эта боязнь будто витает в помещении, отзываясь характерным чувством чего-то неизведанного. Яшма улавливает колеблющееся нутро, пальцами свободной руки аккуратно, словно разворачивая желанную конфету, которую она давно не пробовала, расстегивает молнию на спине темного комбинезона девушки с характерным шумом. Этот звук эхом врезается в уши девушки, отчего тело характерно начинает покрываться мурашками. — Жесткая? Шипение. В голосе слышится надменная улыбка. Ощущение, что именно сейчас жертву настигнет последний миг. Но этого не случится, слишком сухим будет мучение этого ягненка. На спине чувствуется небольшое когтистое поглаживание. Тонкие пальцы водят вверх-вниз, играя на стыках позвоночника, как на инструменте, что, как и полагалось, затрагивало струны терпения Топаз. Хотелось выкрикнуть с неистовым желанием, чтобы услышали точно… Хватит томить! …но связки будто не слушаются. Единственное, на что они способны — тихий хрип, который выступал музыкой для ушей милостивой гадюки. Топаз кивает, не в силах ответить на вопрос. Да, и вправду жестокая. Даже сейчас. — Безжалостная. Осторожно продолжает, чувствуя, как лямки комбинезона с помощью чужой руки спадают вниз по скату плечей. Ткань щекочет кожу так же, как и чужая кисть, уже водящая по оголенной коже обратной стороны ключиц. Хочется пустить смешок, так как телу щекотно воспринимать чужие прикосновения, но сейчас совсем не до шуток. Яшма сейчас не милая, иногда шутливая начальница, а настоящий тиран, запугивающий повинного. Ощущения обострились настолько, что вместо смеха изо рта выходили лишь рваные выдохи, испускаемые запуганными лёгкими. В чувство приводит лишь холод помещения, пробирающийся к оголенной коже. — Я чувствую себя оскорбленной, Елена, — кривит голос женщина, чтобы он звучал обиженным, — исправляйся. — ..льная, — девушка не может сказать первую часть, проглатывает слово от нехватки смелости, в ответ чужой палец пролезает под один из позвонков, что отзывается резкой болью — знак сказать ещё раз, — сексуальная… — звучит полностью, но тише, чуть ли не шепотом. Сексуальная. Сверху слышится удовлетворённый смешок. Чужой палец отходит от кожи, пока занятая шеей рука аккуратно гладит выступающие по бокам вены на горле. Кисть же другой руки аккуратно скользит под живот. Чувство чужой кожи на своей, что гораздо холоднее собственной, машинально дает знак мышцам сжаться. Нагретый тканью комбинезона живот не хочет принимать чужие касания, отлично от хозяйки. Туловище Топаз пускает импульс от места стыка чужих тел туда, где этот сигнал уловится бедром Яшмы, которое словно прилипло к заднице подопечной. Естественно, женщина уловила это малейшее изменение. Рука, расположенная на животе, аккуратно начала его поглаживать, даже без касания ногтей, что странно. Пальцы нагло начали опускаться по коже вниз, слегка касаясь лямки нижнего белья. От этого возбуждение Топаз начало расти сильнее, скапливаясь внизу живота. От этого находиться в таком постыдном положении становилось труднее. В туманном разуме формируется понимание того, что происходит. С каждым новым словом женщина подбирается к запретному плоду, желая его “надломить”. Неважно, какое слово это будет: ласковое или грубое, удовлетворяющее или оскорбительное. Яшма в любом случае добьется своего, чего ей не скажи своим заледеневшим голосом. Запретный плод сладок, она это знала. Но когда этот плод боится тебя, жаждя того, чтобы его “вкусили”, он становится ещё более желаемым. — Как грязно. Но уже лучше, — рука, держащая все это время горло сзади, перемещается к переднему шейному треугольнику и резко тянет на себя, переводя в вертикальное положение чужое тело, — продолжай. Лёгкий комбинезон окончательно спадает, оголяя аккуратную грудь. Топаз чувствует, как женщина своим животом слегка надавливает той на спину, вынуждая примкнуть к спинке дивана вновь. Девушка, отрезвленная сильной резкой болью в позвоночнике из-за внезапной смены положения, подчиняется. Тело покрывается мурашками ни то от ощущения на животе ткани дивана, ни то от соприкосновения оголенной груди с холодной стеной. — Допытливая. Яшма очень нежно прижимается к телу Топаз, примыкая животом к чужой оголенной спине. Тянет девушку за шею ближе, чтобы ни сантиметра не было меж ними. Втягивает ноздрями воздух прямо подле уха подопечной, лыбясь, чтобы та эта почувствовала. Чтобы знала, что говорит правильно. Чтобы знала, что нравится. Нравится дрожащий от возбуждения больше, нежели от страха, голос, покрытая мурашками кожа, эти аккуратные оголенные ключицы… сейчас женщина казалась заботливой больше, чем жестокой. Это и пугало. Никогда не знаешь, что может выкинуть твоя начальница, любящая насилие. Первая рука, находящаяся все это время на шее в разном положении, спускается через изящные плечи вниз. Внутренняя сторона локтя уже упирается в ключицы, надавливая на грудь, чтобы зафиксировать в одном положении. Вторая же, поглаживающая в то время горячий живот, сползает опасно ниже. Пальцы касаются уже не резинки белоснежного белья, а нагло пробираются внутрь, лаская чуть небритый лобок. Кисть полностью утопает под тканью, не оставляя места даже воздуху. Пока Яшма бесцеремонно хозяйничает с телом Топаз, в голове второй понемногу начинает образовываться глубокий туман. Ещё до этих действий девушка чувствовала себя одновременно хорошо, одновременно и не очень. Яшма умело играла на струнах души, затрагивая нужные аккорды. Цеплялась за каждое уязвимое место, которое она создавала сама, раскрывая свой десерт все снова и снова. Туман в голове рассеивался только редкими комментариями начальницы. Но по окончанию предложений женщина вгоняла в краску вновь, удивляя своей прямолинейностью. — Я правда такая? Не замечала, — примыкает губами к изгибу около шеи, слегка прикусывает кожу, на что получает недовольное мычание, — я ещё ничего не сделала, не надо здесь, — шипит в кожу, словно при желании пустить яд. Ещё как сделала. Хотелось сказать, но решимости не хватало. Эти гулящие по телу руки, упершееся в задницу бедро — разве не значат ничего совсем? Топаз была благодарна Богу за то, что Яшма не решила закрепить ещё и ее руки. Тогда бы она чувствовала себя адски беззащитной, что обостряет все присутствовавшие сейчас чувства. Но хотелось участвовать в этом грехе, быть укушенной снова, увеличить чувство боли. Хотелось попросить сделать действия греховнее. Да вопрос, куда же ещё? Она бы горела синим пламенем, будь избита или изнасилована по-собственному желанию. Такое действие было бы приравнено к суициду, что крайне непростительно. Хотя, кого это волнует сейчас, при жизни? Бог проявит себя только после смерти. Так почему не позволить одному маленькому сердцу хотеть того, о чем грезит разум? — Грешная. Послышалось с улыбкой. В ответ уже изголодавшийся по прикосновениям клитор почувствовал давление большого пальца, отчего по телу прошёлся, будто бы, заряд тока, разливаясь по каждому нервному окончанию. Тут же тело тряхнуло, впечатывая в чужое бедро будто насильно. Тут же намокло нижнее белье, будто бы влага, копившаяся внутри все это время, решила, что пора уже освободиться. От чувства мокрости стало жарко и неприятно. Хотелось освободиться от ткани, но этого бы не получилось, даже если постараться. Контроль сейчас у Яшмы, а эта женщина вряд ли разрешит освободить тело больше, чем на одну треть. Ей было приятно, что чужое тело реагирует так, как не должно обычно. Тем более, когда это тело жаждет прикосновений так же, как сердце кровотока. — И ты погрязнешь в этом грехе вместе со мной. Прошипела над ухом, дыша в ушную раковину горячим дыханием. Влагалище почувствовало в себе что-то инородное и сжалось, поняв, что это пальцы. Долгожданное обещание сделать хуже не исполнилось в должном виде. Но воспроизвелось в другом. Разум аккуратно заволакивало дымкой чужих духов. Или это было действие фаланг внутри? В помещении становилось жарче, горло иссохлось, а чужие пальцы так и не начали движение. Просто зарылись внутрь, разглаживая кожей чужое нутро. Никакой боли не чувствовалось, что были довольно странно. На этих пальцах не было длинных когтей, раз все настолько хорошо, что даже капля дискомфорта не посетила нейроны мозга. Подготовленная. Изо рта девушки вырвался нервный вздох, что, видимо, дало толчок Яшме. Да и не только ей. Внутри стало ещё жарче, когда влагалище почувствовало аккуратные, сначала, толчки, после же, после пары вздохов белобрысой, они стали резче. Нервное дыхание переросло в прерывистые вздохи. Ева вторила им, ехидно смеясь прямо в ухо. Пальцы становились мокрее, пропитывались влагой. Давили на чувствительные точки, что сопровождалось подрагиванием чужих бедер. Пока одна рука работала снизу, вторая сильно щипала девичьи соски, что, казалось, через пару часов они станут фиолетовыми, если не синими. Каждый щипок отзывался гортанным писком, исходящим из горла Топаз. Шея приняла на себе чужие губы, оставляющие красноватые следы на коже. Также их отпечатывали клыки, будто хотели впустить смертоносный яд. — Тише. Хоть кто-то услышит твои вопли — убью. Будто противореча этой фразе, шейка матки, находящаяся довольно близко к началу влагалища, почувствовала на себе подушечки пальцев. Тут же одна из фаланг согнулась, надавливая на одну из чувствительных точек. Странноватое чувство разлилось по телу. Словно это была боль, которой до этого Топаз внутри себя почти не испытывала. Хотелось крикнуть что-то матерное, начать плакать, дабы попросить жалости. Но изо рта вырвалось только жалобное мычание, так как орган речи тут же был наглухо и с хлопком запечатан чужой рукой. Тело импульсивно подалось назад, впечатываясь талией в подтянутый живот женщины. Плечи начали щекотать лавандово-никелевые волосы. Хотелось засмеяться, как маленькая девочка, но возможности, ясное дело, не было. Рот закрыт. Даже если бы было наоборот, за такую вольность кому-то прилетело бы по заднице тяжёлой рукой. — Никакого вранья больше в моем кабинете. Ясно? Место близ паха тут же вжалось под давлением чужой руки, которая находилась наполовину внутри чужого нутра. Ладонь прижималась к мышцам настолько, что Топаз начала чувствовать пальцы другой в себе. Оттого в нижней части тела ужасно заныла тянущая боль, переходящая в нижние конечности. Потому бедра начало лихорадочно сводить и дергать, пока у девушки в голове было только одно: не закричать настолько сильно, чтобы болезненное на слух мычание не слышалось за пределами толстых стен кабинета. Сдержанный голос был утихомирен с трудом, из закрытого рта выходило только жалобное хныканье. Пока знакомое тело извивалось под прикосновениями, Яшма думала о том, что она делает. Как надавить сильнее, где прихлопнуть и что сказать, чтобы произвести эффект, превышающий предыдущий в несколько раз. Как заставить тонкий голос быть громче, но одновременно не дать людям снаружи кабинета знак, что происходит за его стенами явно не то, что должно происходить между начальницей и подчинённой. Хотелось проучить эту девушку, чтобы та поняла, что говорить неправду не стоит, ведь истина вскроется, рано или поздно. Было желание показать, кто здесь сильнее и кто должен плясать под чужую дудку. Хотя, Топаз делала это и без демонстрации правильности. Достаточно было посмотреть на нее по-особому, чтобы хрупкое тельце начало делать действия машинально, не просясь дать задание или, даже, приказ. Женщине нравилось это полуобнаженное тело, аккуратные плечики и лопатки, выступающие наружу из-за излишней худобы. Каждую проглядывающуюся косточку хотелось обвести, начертить чуть кровавый рельеф, сделать собственные укусы на этом желаемом плоде. Нравился этот жалобный писк и настырное мычание, трясущиеся бедра и намокающее от влаги белье, которое становилось таковым из-за крепких и, одновременно, изящных женских рук. А особенно привлекал блуждающий по телу женщины взгляд, такой невинный и до того боязливый. Если посмотришь в ответ, тут же спугнешь внимательные глаза. Но на сей раз этот вечно напуганный ягненок стал гораздо смелее, что сыграло на руку обеим. Пару кивков головой, и Яшма была удовлетворена ответом. Толчки пальцев стали быстрее и жестче, отчего чувство, формировавшееся ранее, возросло в несколько раз. Влаги стало в стократ больше. Она скапливалась на чужой коже и давала знак о том, что конец близок. Конец этого чудного издевательства. Буквально через пару секунд Яшма почувствовала сильную тряску чужого тела, которое так и норовило выбиться из твердой хватки. После пары завершающих толчков конвульсии успокоились. Начальница удовлетворенно улыбнулась тихому вдоху, исходящему от Топаз. Женская рука освободила рот, позволяя говорить вновь, а другая, которая была внизу, освободила и так тугое белье и большим пальцем огладила живот. Тело ослабло без опоры, которая тут же исчезла после пика. Яшма отошла на пару метров к столу, смотря на измученную девушку. Она была довольна этим уставшим видом, в то время как беловолосая оперлась на спинку дивана и аккуратно опустилась на поверхность, чувствуя неприятное чувство пустоты внутри. Смотря на свою жутко улыбающуюся начальницу, девушка улыбнулась в ответ, понимая, что чужое желание унизить удовлетворено. Но буквально через секунду чуть ли не в лицо Топаз прилетела салфетка, такая же была у Яшмы в руке. Она очищала влажные от смазки пальцы. — Вытрись. Не хочу чтобы ты ненароком испачкала мебель, — испорченная салфетка полетела в мусорное ведро, женское тело опустилось на кресло, — я надеюсь, ты поняла, что придумывать что-то не надо. Если хочешь от меня каких-то действий, проси, а не нарывайся на мою грубость, — женщина рассматривала оголенную грудь подопечной, которую она практически не заметила, так как та стояла все время спиной, — ясно? — А сейчас Вы заботливая, взаправду, — в ответ девушка получила недовольный взгляд, — извините. Я все поняла, не сердитесь больше, — Топаз стала вытирать все мокрые участки тела, как велела женщина. “Вот и отлично. Закончишь — вон отсюда”, — прозвучало в стороне. Видимо, весь пар не был выпущен до конца, что-то ещё осталось в закромах твердого сознания. Беловолосой хотелось извиниться ещё миллион раз, но так бы она разозлила женщину ещё больше. Потому она тихо сделала все, что требовалось, по-тихому оделась и уже собралась уходить, стоя рядом с дверью, как услышала тихий голос сзади себя. Она не ожидала этого, потому слегка подпрыгнула от удивления. Повернулась, чтобы посмотреть собеседнице в глаза. — Завтра, мм… у тебя ещё одно собеседование с Алмазом. Ждать тебя у входа в его кабинет не буду. Сразу зайдешь ко мне, когда закончите, — во взгляде Яшмы читался какой-то намек… видимо, на продолжение сегодняшней тирады, — не увижу тебя в течение часа — найду и убью. Топаз ответила легким кивком. И все-таки, как поняла девушка, для женщины это стало новым видом того, как можно выпустить пар. Ведь, если тот, на ком его выпускают, не против, то можно безнаказанно осуществлять свою разгрузку от тяжелых рабочих дней. Тем более, когда того, на ком происходит эта разгрузка, есть за что наказывать, это приобретает иной смысл. Более, если это нравится обеим. Это приобретало некую форму взаимопомощи, нежели унижения. Тогда те действия, происходящие сегодня, не дошли бы ни до кого, кроме объектов этого импровизированного веселья. Это играло на руку. Такой общий секрет, содержащийся в строжайшей тайне, привлекал больше, чем работа. Как бы не увлечься. Девушка вышла, с легким хлопком закрывая дверь кабинета. Пока та шла неуверенными шагами до собственного рабочего места, стараясь не упасть из-за напряженных во время игр с начальницей, Яшма довольно улыбалась тому, что на этой скучной, отчасти, работе будет что-то, что придаст веселья рутине. Это для нее ничего не значило, потому беспокойствия никакого не испытывала. Таких отношений она и хотела. Никаких обязательств, никаких чувств. Только секс, который изредка мог скрасить скучные будни. В глубине души хотелось чего-то неопределенного, того, что хранится глубоко. Но в этой вселенной женщина могла позволить себе лишь это, терпя свой ужасный характер.