Продержись до мая

Он всегда садился у окна. Быстрый стук колес поезда – его сердце теперь билось медленно и спокойно. Цветущие вишни сменялись мягкими изгибами зеленых долин. Солнце перевело всё в режим повышенной яркости. Чонгук прислонил голову к нагретому стеклу, ощутил скорость вибрацией в своем теле. Мама? Она искала его? Парень был с ней так долго, что, кажется, начал сходить с ума. С рук ещё не вымылся запах неизвестных лекарств, из памяти не вымылся любимый голос. Он уезжал внезапно. Город проводил его первой грозой, непредвиденной оттепелью и белым лепестком неизвестного цветка, зацепившегося за ткань старого пальто. Внутри было удивительно тихо, наверное, все уже выплакал. У кого-то на задних рядах, давно знакомая скрипка едва-едва пробивалась сквозь шипящие радиоволны. На весь вагон всего несколько человек. На соседнем ряду веселая малышка, хватающаяся за руки дремлющей бабушки. Позади двое подростков, уснувших друг у друга на плечах. Где-то у двери, крепко схватившись за поручни, дедушка слабо всматривался в название следующей остановки. А Чонгуку и не нужно было. Он ехал без пункта назначения. Просто, чтобы посмотреть на все в последний раз. Поезд останавливался. Чонгук видел, как старичок аккуратно ступил на платформу и протянул корзинку с овощами встречающей его девушке. Полупустая станция, уводящая редких путников по единственной узкой тропинке к низеньким домам городка, в который он больше никогда не вернется. Станция, на которой он больше никогда не сможет выйти. Пеленой перед глазами пронеслись события годовалой давности. В самый разгар апреля, он сидел на этой самой скамейке у обветшалого здания вокзала. Вымокший и продрогший от ледяного ливня. Напуганный кричащей молнией в темно-сером небе. Он видел тень себя из прошлого: потерянный, в легкой ветровке с последней потраченной монеткой на бесполезный звонок в телефонной будке. В этом мираже чужая ладонь легла на плечи, как всего лишь пару недель назад. Он поднял свои заплаканные глаза на молодого парня в стареньком пальто, который укрывал его детским зонтиком. Маленькой розовой вещицы с рисунками леденцов никак не хватало на них двоих, и на спину незнакомца попадали холодные капли. - Ты чего плачешь? Потерялся? Или поезд пропустил? Так не реви, - мальчишка не стал ждать его ответа, - побежали к автобусной остановке, там можно дешевле до города доехать. - У меня сумку украли, а там все деньги, и потом гроза, и я вот… - Чонгук развел руками и заревел сильнее, вжимаясь спиной в холодную древесину. Парень лишь улыбнулся в ответ и мягко потянул Чонгука за рукав, в котором тот прятал свои замерзшие ладони. Мальчишка аккуратно прикрывал и так мокрые волосы Чонгука несуразным детским зонтиком, пока тот с опаской шел за ним к автобусной остановке. Там, тот без лишних возражений пихнул все еще тихо всхлипывающего мальчишку в единственный автобус на безлюдной станции, купил билет у старичка-кондуктора, который добродушно похлопал того по плечу, и, перед тем как выбежать из заводящегося автобуса, сказал: - Здесь сейчас станет потеплее, так что сними куртку и ботинки, - снова отразился кроткой улыбкой в его широко распахнутых глазах, - они мокрые, лучше ведь не простужаться. Пожалуйста, не забудь, а то заболеешь! Он раскрыл свой забавный розовый зонтик, и не дав сказать спасибо, махнул рукой на прощание, исчезая в размытых пейзажах свежей апрельской листвы за окном. Чонгук переехал обратно в провинцию Канвондо буквально пару недель назад. Этот живописный уголок, пропитанный солью шумного прибоя, сладкими цветами парка Сораксан и уютным ворохом детских воспоминаний, был его родиной. И родиной его мамы, которая все же решилась на развод. Женщина проснулась одним июньским утром, скинула полупустые бутылки с недопитым алкоголем в мусорный бак, собрала девять лет в три чемодана, помогла сыну спокойно проститься с близкими людьми, и перед самым вокзалом подала в суд долгожданное заявление. - Чонгук, это освобождение, - женщина тихонько покачивала его в своих объятиях, время от времени целуя в висок, - ты знаешь, что мы пытались, но оказались не в силах ему помочь. Чонгук знал, что чужая болезнь достаточно их обокрала. Забрала семью, сотворила преступление над тем, кто значился теперь лишь именем в его свидетельстве о рождении, унизила и насмеялась. Жалость сменилась на ненависть, а вместе с ней и все, что было ценным, показалось неважным. Школа с лучшими оценками, мальчик, который нравился, любимое семейное пианино на кухне, игровой клуб с бесплатными автоматами по субботним вечерам. На каждое воспоминание наложился фильтр: мерзкая грязно-желтая сепия с запахом рвоты и синяками на собственных бледных руках. Если, чтобы спрятаться от болезни, нужно было переехать на другой конец страны, он был согласен. И он спрятался. Посмотрел на городские улочки из вокзального окна всего с минуту, развернулся и начал заново. Чужие симптомы позволяли. Но, как оказалось, есть и те, кому везет намного меньше. Для этих некоторых и полет на другую планету ничего не решает. Мама разбудила его, уснувшего на чужих коленках в душной тишине ночного автобуса, уже на самом подъезде к Сокчо. Заря занималась желтыми всполохами над шумным морем, а вишни завязывали свои бутоны во двориках у прибережных домов. Он устал и замерз. Хотелось заблудиться в бесконечных долинах на горизонте и уснуть под одеялом росы на прошлогодних травах. Но синий дорожный знак уже поприветствовал их «дома». Они и правда ехали домой. Семейное поместье Чон, в котором раньше жили его бабушка с дедушкой, теперь принадлежало сестре его матери, ее супругу и двум детям, малышке Джихё и его ровеснику Хосоку. С двоюродными братом и сестрой они общались хорошо, а с Хосоком даже можно сказать дружили. Не просто посылали сладкие подарки раз в год в канун Рождества, а стабильно созванивались даже по всяким пустякам. Только в последние месяцы мальчик почти не звонил, а когда удавалось выловить его голос на фоне разговора сестры с мамой, он казался слабым и грустным. Виделись они, конечно, неприлично редко по понятным всем причинам. Поэтому встретиться с ними сейчас было особенно радостно и волнительно. Тетушка Чон приняла их, не задавая лишних вопросов. Отогрела, накормила, расцеловала. Наплевала на крайне ранний час, и сама помогла разобрать необходимые вещи. Наверное, в любящей семье так и принято. - Гуки, я тебе положила полотенчик в ванной, попроси только маму пижаму тебе достать, а то вещи Хосока, - женщина просмотрела аккуратные стопки разноцветных футболок в комоде, развернула одну дрожащим жестом, - маловаты будут. Она задержалась на ней взглядом. Немного выцветшая желтая ткань с черными надписями сложилась ее руками предельно осторожно, будто бы могла пострадать от небрежных заломов. Тетушка аккуратно задвинула ящик и расправила постель в мансардной комнате. Здесь, у письменного стола, висело множество блестящих стикеров, билетов из походов в кино, открыток и рисунков. В углу стояло старенькое кресло-качалка с горой пуховых подушек всех оттенков зеленого, а рядом напольное зеркало во весь рост в потрепанной золотистой раме. Над большой двуспальной кроватью был натянут балдахин из сатинового тюля, а из приоткрытого окна, прямо за изголовьем, виднелось бескрайнее море. Это была комната Хосока. Удивительно чистая и почему-то пустая. Тетушка Чон что-то напевала под нос, взбивая подушку в небесно-голубой наволочке: - Ты так вырос, Гуки, с ума сойти! – она улыбнулась ему, совсем как в детстве, и включила крохотный ночник, закружившийся тенями ракушек и морских звезд по сумраку древесных стен. Мальчик подставился под ее прикосновение, как котенок, ищущий ласки, и спросил: - А где Хосок? Он не против, что я займу сегодня его комнату? Женщина посмотрела ему в глаза как-то так по-доброму, снисходительно, все с той же улыбкой, какую он всегда помнил на ее лице. Теплая ладонь еще раз ласково прошлась по щеке: - Иди спать, кролик, завтра обо всем поговорим. Тяжелая дверь закрылась с уютным скрипом, распаренное после горячей воды тело потонуло в свежести мягкого постельного белья, а исчезающие тени моря потухли в первых лучах весеннего солнца. И завтра пришло всего лишь через пять часов глубокого сна. Он знал прибрежные районы Сокчо, как свои пять пальцев, поэтому не удивился ни выбору школы, ни выбору музыкальной академии, ни звукам расстроенного пианино под пальцами. Удивился только смуглому лицу, вышедшему из апрельского ливня, за дверью одного из кабинетов со скрипкой в руках. Мальчик играл красиво, с чувством доселе незнакомым. Мелодия гуляла по лестничным пролетам и цеплялась за чужие нотные листы. - Ну, не стой в проходе, - учительница потянула его за рукав белоснежной рубашки, поставила перед чужими добрыми глазами. - Тэхену нужен аккомпаниатор на грядущие концерты, а ты как раз справишься с программой. Знакомьтесь и давайте-ка на сцену, - немолодая женщина забрала их партитуры и махнула рукой в сторону коридора. - Привет, - кажется, вот оно. Кажется, так это и бывает, - меня зовут Чонгук. Жизнь снова столкнула его с Ким Тэхеном. Усадила рядом с ним на одной крошечной сцене старого концертного зала играть тихий аккомпанемент. Слушать струны их соединенных судьбой душ и лишаться соленого воздуха, одного на двоих. Но по разным причинам. Они быстро привыкли к ежедневным репетициям летними вечерами, и стремительно потянулись навстречу. Все это должно было случиться. Так и было задумано кем-то за полосой, что размывала небо и воду и оставляла розовые акварельные искры в чужих черных глазах. Они не прятали жадные взгляды, забегая в круглосуточный магазин после уроков, чтобы объесться сладостей, купленных общими усилиями. Не притворялись глупыми, проходя током сквозь пальцы, когда чья-то рука случайно задевала чужую. Не называли друг друга друзьями, приглашая в теплые вечера посидеть на песке, считая зажигающиеся звезды. Тэхен ни разу не напомнил ему о том вечере в разгар апреля, не потребовал ни благодарностей, ни объяснений. Только лишь раз сказал, что рад, что Чонгук не простудился и добрался до дома в целости и сохранности. И вспышкой на сердце билось, что дом теперь был рядом с этим кудрявым мальчиком. В этом мальчике в вечно свободных одеждах на янтарной коже. Внеземном, ненастоящем, таком красивом, что точно с другой планеты. Но вместе с этим очень-очень хрупком. Дотронься не так, и разлетится осколками искусной фарфоровой статуэтки. Как оказалось, он был не гостем их семьи, а негласным членом. Тэхен вырос вместе с Хосоком, сказали за общим столом. Тэхен многое прошел с Хосоком, добавили другие. Тэхен и Хосок очень сильные мальчики, шепотом мамы на ухо. И будто точкой во всех предложениях полыхнули черные печальные глаза, смотрящие весь вечер только на него. Он догадывался, но убедился только в ту самую минуту. Хосок не появился ни завтра, ни через неделю, ни через три. Больничные карты и бирки, упаковки таблеток и стерильных ампул были спрятаны в прикроватную тумбочку безумными, болезненными горами, у каждой из которых было новое название. Собрав их вместе, как пазл, можно было получить диагноз, но Чонгук не решался. Не порывался узнать или потребовать объяснений. Или просто надеялся, что у его мальчика с мягкими чертами история была совсем другая. Трехэтажное здание больницы сверкало белизной. На старой парковке стояло пару служебных машин, а за поворотом виднелся вход в парк Сораксан, где гуляли многие неудачливые постояльцы. Это, в основном, были дети, облаченные в теплые не по сезону пижамы. Их родители с потухшими глазами и пакетами всякой всячины из привычной жизни, что отделила их родных за белыми стенами. Участливые медсестры, ухаживающие за теми, кто уже не мог сам. Его брат стал высоким, как Чонгук. Короткий беспорядок темных волос и торчащие ключицы. Его глаза все так же светились смешинками, голос звенел первым колокольчиком на клумбе, руки привычно жались с каждым, приветливо и смело, уверенно бродя по лицам в заполненных коридорах. Тут и там сновали совсем малыши, дети и даже взрослые подростки по типу самого Хосока. На посту медсестер кипела работа под ворохом бумаг и телефонных звонков. Издалека доносился запах какао. В одном уголке стояла огромная меловая доска почти во всю стену, на которой ютилось причудливой гурьбой миллион рисунков и слов. Летящая бабочка. Пузатая рыба. Целая Солнечная система. «Ким + Ли = сердечко». «Я скучаю по маме». «Я больше не хочу болеть». Чонгук не знал этот мир, поэтому не мог представить, как он выглядит. Все люди, что были здесь пахли одинаково, травяным сиропом от кашля, смеялись одинаково, будто знали, что стоит за каждым смехом. Боль вокруг была велика, от нее становилось жутко и плаксиво. Хотелось найти новое место, чтобы убежать. И только рука Тэхена вытягивала на берег, только его глаза сияли иначе, и тихий низкий голос просил совсем не о помощи. Хосок, облаченный в мягкую зеленую кофту с рисунком маленького дракона, лег на кровать. Милая медсестра прошла к неизвестным бутылькам на прикроватной тумбочке, закатала ему рукав чуть выше локтя. - Ну что, разбойник, как мы с тобой справимся сегодня? Мальчик улыбнулся, а медсестра потрепала его по жидким волосам. Но почему он улыбнулся? Чонгук несмело подвинулся чуть ближе к мягко улыбающемуся Тэхену, что открыто разглядывал его румяные от смущения щеки. Он завлекал, завораживал. Ему тоже хотелось смотреть. На эти огромные черные глаза, на смуглые черты, которые, стыдно признаться, ужасно хотелось ласково обвести ладонью, на темные кудри, к которым так хотелось прижаться и вдохнуть аромат цитрусового шампуня. Этот запах оседал и на волосах Хосока, если бы в тот момент Чонгук только знал. - Блин, ну, как здорово, что Гуки переехал! - звонкий голос Хосока разрезал уютное молчание. Медсестра шутливо шлепнула того по бедру, чтобы не дергался. Токсичная жидкость побежала по трубкам, узлам и венам. Пропала кусочком острого металла в таком молодом, стройном, красивом Хосоке. В абсолютном ребенке и его невинном теле. - Теперь ты сможешь приходить к нам и радовать, - Хосок улыбался, упрямо глядя в потолок. Нам жглось на языке. Тэхен все так же не сводил своих чарующих глаз с его лица, - Ну, это только если захочешь, - мальчик резво вскинулся на кровати, получив очередной мягкий шлепок теперь по лбу и строгую просьбу не шевелиться. Медсестра подмигнула Чонгуку, выходя из палаты в цветастый и шумный больничный коридор. - Конечно, я буду приходить, - Чонгук покивал, вцепившись ногтями в свои обнаженные коленки. Хосок удовлетворенно выдохнул и заболтал о всяких глупостях. Начал с того, что Чонгук обязан привозить ему любимые рисовые пирожки с рынка каждый раз, как приходит. Продолжил уже о важности математики для образования или что-то вроде того, потому что голова Чонгука была не на месте. Он горел. Тэхен все еще смотрел на него прямо сейчас. Разве можно так смотреть здесь, в палате двоюродного брата и друга, который вроде как смертельно болен? Мама поучала не проявлять жалости. И советовала лучше сразу идти на выход со слезами или отвращениями, чем быть слабым на глазах у тех, кому нужна его поддержка. «Болезнь, Чонгук, сильнее, чем наши убеждения и молитвы. Порой она сильнее, чем лекарства, которые от нее придумали, и хитрее, чем наши на нее планы. И уж точно она сильнее нас самих». Это он знал не понаслышке. Но Хосок казался уязвимым, но никак не слабым. Живым, и ни в коем случае не жалким. - А я подойду к Чимину завтра за завтраком и сам предложу вместе погулять, хватит мне уже отсиживаться по углам, ведь, черт его знает, - Хосок морщил губы и забавно обрисовывал узоры на потолке левой рукой, говоря уже, кажется, с самим собой. - Чимин – это такой светленький мальчик из кардиологического отделения. Оно на этаж выше. И наш Хосок в него влюблен, - Тэхен наклонился почти к самому уху Чонгука, обдавая кожу запахом трав. - И ничего я пока не влюблен, - возмущенно прикрикнул Хосок, зло подняв голову с подушки, - ты его поменьше слушай, болтает-то он много! Тэхен тихо засмеялся, наконец отводя взгляд от пепелища Чонгуковых щек: - А как ты это называешь? Втюрился? Встрял по уши? – мальчик подхватил рисовый пирожок со стола, щедро макнув тот в мед, заботливо разлитый по тарелкам мамой Чонгука. - Я называю это крайней заинтересованностью, - важно прозвучало со стороны кровати, отчего Чонгук тихонько захихикал, - плюс ко всему, меня последний раз чуть ни метелкой выгнали с их этажа, а за завтраком я не успеваю даже подойти к нему нормально. Тэхен протянул Чонгуку надкусанный им же пирожок и буквально заставил укусить, хоть у последнего от смущения чуть ли не пар из ушей пошел. Да и Хосок своей сладкой болтовней не помогал недвусмысленным взглядам двоих крайне заинтересованных подростков, жмущихся друг к другу на мягком диване: - Еще эта поганка, Юнги, постоянно вертится рядом. Ну, и чего? – мальчик снова посмотрел на них, застывших от неловкости, - ну, чмокнулись они пару раз после отбоя. Да Господи! – Хосок махнул рукой, будто отгоняя противную мошку. - Ну, удачи, брат, - Тэхен плавно потянулся, усмехнувшись смешно жующему мальчику под боком, - так и вижу, как ты это поганке рассказываешь. У него виды-то побольше твоих будут, дурака кусок. Умирать через три дня, а он все присматривается. Мальчик встал и поднес последний кусочек пирожка к губам нахмурившегося Хосока: - Ты, вредная мышь, Ким Тэхен, так и знай! – Хосок жалобно посмотрел на любимую сладость, - а ведь капельница! Вдруг плохо станет? Тэхен только сунул пирожок другу в рот, обтерев липкие руки о свободные серые брюки, и слегка улыбнулся тому в ответ: - А сейчас тебе как? Чонгук впервые видел, как два человека общаются, не используя ни слов, ни прикосновений, ни малейших звуков. Будто эти двое были членами одного таинства, негласные правила которого знали наизусть. И у таинства было одно имя. Рак. Тэхен никогда не говорил о нем. Не подпускал к себе на пушечный выстрел, когда шел на капельницы и запрещал присутствовать в своей палате, когда Доктор Кан заходил справиться о его здоровье. Всегда шипел обиженной кошкой на своих родителей, которые прониклись глубокой нежностью к вечно бродящему поблизости Чонгуку, стоило тем только сказать хоть что-то о состоянии их сына. Поэтому все, что Чонгук мог, это выискивать зерна правды в бесконечных статьях в интернете, доставать медсестер в больнице, где стал слишком частым гостем, просить Хосока убедить его в том, что с ним и Тэхеном все будет хорошо. И пусть мальчишка на самом деле верил в неизбежное, все равно говорил, что хорошо, непременно, будет. Ведь он видел, как Тэхен смотрел на его двоюродного брата. Ведь он знал, что так становилось легче не только на его душе. Он выучил расположение всех палат в коридорах, всегда соглашался последить за малышами, пока их родители тревожно спали такие редкие, свободные от переживаний часы, познакомился с подростками из разных отделений, и увидел мальчика Чимина, к которому Хосок все же решил не подходить, потому что тот однажды вечером крепко обнимал своего соседа Юнги на закате прямо перед окнами чужой палаты. А Хосок будто даже не расстроился, и сказал, что «в дикой природе так бывает, что бабочки иногда и на поганок слетаются». Он тайно притаскивал Хосоку все виды рисовых пирожков, которые мог отыскать на рынке, а когда ему совсем запретили их есть, пробовал их сам, рассказывая горестно вздыхающему мальчишке, какие они на вкус. Их «звездочка», всхлипывающим голосом тетушки посреди ночи, медленно угасала. И никакая энергия не помогала вернуть ее теплый свет. Два шага влево от дверей Хосока, потом прямо по коридору, дверь с номером пять и постучать столько же раз перед входом. В палате Тэхена уже остался его след. На стене его рукой были начерчены неизвестные линии. На кресле родителями Тэхена бережно был оставлен плед, в который Чонгук мог укутываться, оставаясь с их мальчиком до поздней ночи. Под потолком вечно гулял их мягких смех и тихие голоса, что никак не решались произнести одно очень важное слово. В стенах больницы оно теряло свое истинное значение и заменялось чем-то жалостным в глазах Тэхена. Пусть мальчик и не проводил здесь всего своего времени, как Хосок, но прекрасно знал, что это только до поры до времени. Болезнь точила острые клыки, безжалостно впиваясь резкой болью в пятна на коже, что как огромные злобные сорняки пускали глубокие корни, пронзая сосуды, вены, органы, и даже чувства. И видя засыпающего в кресле Чонгука, Тэхен понимал, что однажды она укусит и его. Тэхен чаще пропускал занятия в академии. Не стал выступать на концерте, как Чонгук его ни упрашивал, но зато заметил его яркую улыбку в зрительном зале. Красивый, волшебный, сидящий в первом ряду и смотрящий только на него. Он все чаще закрывался от него в палате, оставляя играть в настольные игры вдвоем с быстро устающим Хосоком, не отвечал на звонки, и не приходил на пляж посмотреть на рождающиеся созвездия. Чонгук видел его теплый взгляд, вечно ищущий его ответный в толпе, и понимал, что его предупреждают и избегают. Видел, как сильно в нем нуждаются под видимой оболочкой колючести и трезвого рассудка. В конце сентября папа Тэхена выстругал небольшую лодочку, на которой можно было плавать недалеко от бухты. Мальчишкам, конечно, никто не разрешал ее брать, но жизнь прилично обкрадывала их, поэтому они решили взять у нее взаймы, хотя бы утащив лодку из гаража. Все, что Чонгук знал, так это то, что Тэхен начал новый курс химиотерапии в прошлом месяце. И имел неосторожность спросить о том, как тот себя чувствует. - Я хочу проводить время с тобой, а не со своей болезнью, - Тэхен передал ему весло в руки, осторожно отталкивая их лодку от берега, - или ты меня жалеешь, не пойму? Черные глаза обиженно скользнули по его ямочкам на щеках. - Я не жалею тебя, но мне просто важно знать. - Зачем? - Потому что это ты. - И что, что это я? Чонгук в непонимании уставился в чужие внимательные глаза, задрожал коленками: - А то! Я ночами спать не могу, думаю, как ты там! Уже врачом могу стать, столько всего прочитал… Тэхен смотрел на мягкие темно-зеленые волны и устало усмехался: - Извини, Чонгук, что стал причиной бессонницы, - мальчишка напротив даже рот раскрыл от возмущения, - дать тебе мое личное дело, чтобы утолить интерес? В Тэхена тотчас полетели яркие пенные брызги, отчего мальчик вздрогнул, получив пару соленых капель прямо в лицо. Весло Чонгука, выброшенное за борт, резко начало уходить под воду. - Ты идиот совсем, что ты мелешь! Какой к черту интерес? Так ты обо мне думаешь, значит? Мальчик хотел было потянуться за тонущей древесиной, как был остановлен самим Чонгуком, схватившим и его весло тоже. Тот весь раскраснелся и быстро начал разворачивать лодку, успевшую отплыть недалеко от песчаного берега. - Эй, ты чего делаешь? – только тяжелое дыхание в ответ, - Чонгук? Давай прекращай, блин! Ты знаешь, как долго я хотел поплавать! Не возымев действия словами, он вцепился в ладони впервые такого взбешенного мальчишки. Обычно робкий, ласковый, спокойный, он смотрел ужасно загнанно из-под длинных ресниц. - Отпусти, иначе я тебя стукну, не посмотрю на твое личное дело! Обиделся. Эта игра в перетягивание весел была не долгой, Чонгук сам резко отпустил, заставив Тэхена чуть ли не кувыркнуться назад на своем сидении. Мальчик делал глубокие вдохи и смотрел повсюду, но не на него: - Давай, греби к берегу, я хочу домой. - Ты побеситься со мной навязался!? - Ах, навязался, точно! Греби! - Нет! - Греби говорю! – маленькая ладошка звонко стукнулась о корму. - Нет! Всего секунда и любимая фигурка ушла под воду. До Тэхена не сразу дошло, что случилось, он, оцепенев, смотрел по сторонам в попытках понять, что только что натворил этот вредный мальчик. И только увидев барахтающуюся, дрожащую тень под ледяной водой, его страх моментально потянул руки к чужой светлой коже, а совесть, наконец, завыла спасательной сиреной. Уже сидя на порожках чужого дома в трех зимних куртках и чужой футболке, сжигающей теплотой кожу, Чонгук обиженно разревелся. То и дело сбито просил прощения у Тэхена, который, не думая, ушел за ним под воду, ухватился за чужую талию и обматерил всеми знакомыми словами, трясясь над ним от страха и шепча извинения в ответ. В последнее время он стал тихим и раздражительным. Мягкие кудри редели, а янтарь кожи тускнел. И Чонгук впервые увидел, что тот действительно болен. Что он такой же ребенок, который из-за него теперь делит свой страх на двоих. Это не должно было быть его ответственностью. Ухватившись за чужое предплечье, Чонгук решил, что либо сейчас, либо уже никогда: - Я не провожу время с твоей болезнью, Тэхен. Я борюсь с ней за тебя, и спать не могу не потому, что думаю, что она делает с тобой. А потому что не могу выбросить из головы, что со мной делаешь ты! – Тэхен мягко сплел их замерзшие пальцы, смотря в чужие глаза с великой болью. - Но теперь нас всегда будет трое, Чонгук! Так случилось со всеми, кого я, - он остановился перевести дыхание, не дав услышать что-то очень важное, - Ты этого просто не понимаешь, но я правда могу никогда не поправиться. Вне зависимости от того, что ты чувствуешь, моя болезнь определяет меня. Мои выборы, мои действия, мои чувства, какими бы сильными они ни были! Чонгук смотрел на него, завороженный. Красивый, волшебный, внеземной. Со слезами на пушистых ресницах, с прикушенной губой, обвеиваемый осенним ветром и бликами розового золота на губах. - Да, - он наклонился еще ближе, взяв лицо несопротивляющегося мальчика в свои ладони, - я понимаю. Но это все еще ты! Твои выборы, и твои чувства, Тэ. И у меня есть такие же, которые твоя болезнь никак не определяет, услышь это, пожалуйста. Скорее всего, они так и остались несогласны в своих убеждениях, но мягкие касания влюбленных губ никогда бы не передали эти секреты. Сердце Чонгука направляло своим уверенным стуком чужое, завлекало во влажные объятия, заставляло забыть об отравляющих узорах на разнеженном полотне сладкой на вкус кожи. «Болезнь сильнее нас. Она только и ждет удобного случая доказать это, и легко сбивает с ног тех, кто ей покорился. Сделал ее смыслом своего существования. Но ее можно сделать равным соперником, проявив смелость жить. Желать, мечтать и любить, несмотря на ее коварные удары». Следующие пару месяцев стали самыми счастливыми в их жизни. Они были страстно влюбленными детьми, что заразились идеей справедливости и упрямо отбирали свое время в ответ. Всю осень они не расставались ни на секунду. Сбегали в парк после отбоя, чтобы целоваться, пока не вспухнут губы. Всеми силами боролись за Хосока, который то возвращался к жизни, то грозился рухнуть вниз слишком неожиданно. Они часто отпрашивали его домой, где купались в лучах домашнего уюта, любимых десертов, которые Хосоку удавалось попробовать, скомканных поцелуев на щеках, на которые брат шутливо закатывал глаза. А потом они засыпали втроем, обнявшись до самого утра, на узком диване в гостиной. Тетушкa Чон жила каждый день, как последний, и, утягивая в крепкие объятия, всегда шептала молитвы и благодарности за то, что Хосок никогда не остается один. В таком ласковом спокойствии пробежали все три зимних месяца, согретых их любовью и верой в то, что в этой войне они выйдут победителями. Подарками без повода, бессонными ночами в особенно тяжелые дни, знанием, что любимые лица всегда где-то рядом. Но в начале марта все оборвалось. Этот день навсегда заел сломанной пластинкой с картинкой крови у чужих губ, побелевшего лица дяди и тетушки, мамы, убаюкивающей разнервничавшуюся Джихё, сине-красными огнями скорой помощи в окнах их когда-то безопасного дома. Они домчались до больницы в считанные минуты. Он помнит упавшую на колени тетушку, строгий голос дежурного врача, и последний взмах ресниц Хосока, который до последнего улыбался, смотря на тех, кто никогда бы не подготовился к тому, чтобы его отпустить. Он знал это уже спустя долгие часы после неудачной операции, останавливаясь в непривычно тихом и пустынном больничном коридоре, залитом золотом заходящего солнца. Знал, рассматривая его блики на своих дрожащих ладонях. Знал, сдерживая беспомощные рыдания перед дверью, за которой буквально пару дней назад обнимал хохочущего Чон Хосока. Знал, отворачиваясь от страшных слов с красной таблички на этих стерильных дверях. «Говорите потише, здесь кто-то прощается». Он вышел на улицу и разрыдался, что есть сил. Ужасная несправедливость, ненависть и беспомощность затопили с головой. Пальцы отказывались набирать самый дорогой сердцу номер, заставляя промахиваться по цифрам вновь и вновь, в почти животном страхе об осознании, что однажды по нему и вправду уже никто не ответит. Дома все затихло и замерло. Вместе с Хосоком ушло что-то очень важное. С его смертью все изменилось. Будто болезнь передвинула своего короля на шахматной доске в нападающую позицию и вскинула свой убийственный клинок. Будто пока был жив Хосок, Чонгук продолжал верить. На могиле друга поставили статуэтку маленького ангела. Только его крошечные ладошки, возведенные к небу, и было видно в этом скорбном море лент и живых цветов. Он не видел жестоких цифр на постаменте, но надпись, оставленная матерью Хосока, въелась в память четко и прочно. «Спи, мой мальчик. Спи, моя звездочка. Теперь у тебя уже ничего не болит». Чонгук рыдал глубоко и сильно, не находясь в пространстве и времени. Понимал кто он, лишь благодаря слабой, но горячей ладони, которую именно сейчас боялся отпускать больше всего на свете. Он не знал, сколько в итоге все длилось, но сил в ногах не осталось совсем, а Тэхен не мог прилично попрощаться с любимым другом в стонущей толпе, так что их предусмотрительно отвезли обратно к стоянке, оставив под присмотром отца Тэхена на низкой скамейке прямо у входа в старую церковь. - Они хотели похоронить по всем канонам, но мы придем к нему чуть позже, - Чонгук тихо присел на скамейку рядом с Тэхеном. Он не врал – кудрей уже почти не было, но ладонь все равно мягко заскользила от затылка до самой макушки, вызывая на чужой шее мелкие мурашки. Он не врал – он будет здесь, пока не вырастут новые, еще более пушистые и кудрявые. Парень подался назад, облокотился на старенькую спинку, ловя лицом свежий мартовский воздух с примесью бензина и свечного дыма. - Ты знаешь, - спокойно начал Тэхен, не открывая своих волшебных глаз, что стали только больше на осунувшемся смуглом лице, - Хосок никогда не любил религию. Он всегда закатывал глаза и смешно тыкал пальцем во всех этих священников, что толпами гуляют вокруг больницы. Я думаю, что некоторые из них бесчеловечны в своей жажде выгоды, некоторые слепы в своей вере, некоторые просто так и ждут, чтоб потискать слабое детское тело. Много разного успеваешь подумать, пока над тобой молятся, как над иконой, и тыкают Библией в самый нос, как будто она мое главное лекарство, - Чонгук чувствовал, как тепло чужой руки греет замерзшие пальцы. Прямо как когда-то целую жизнь назад под ливнем на незнакомой станции. - Я ненавидел фарс, который мне навязывали, и плевался ядом каждый раз, когда меня убеждали, что молитва исцелит меня каким-то волшебным образом. Бог был зол изначально, ведь какого хуя я вообще корчился от боли на больничной койке, сплевывая месиво соплей и крови!? Что это за молитва, черт возьми, такая! – Тэхен открыл глаза, на щеках блестели несправедливые слезы. Чонгук сжимал чужие плечи, укрывая собой неслышно и аккуратно. «Посмотри, я здесь, я тебя слышу». - А Хосок, - голос мальчика дрогнул, сорвался на злой и почти незаметный всхлип. Затих на некоторое время и вернулся с ласковой улыбкой на обветренных губах, - Хосок он никогда так не думал. Он сказал мне это всего один раз. И я будто бы проснулся, знаешь? – черные глаза внимательно повернулись к любимому лицу. - После очередного воскресного похода в церковь он приехал в больницу. Мы лежали в его палате, и я капал ему на мозг всей этой дуростью. И тогда он сказал мне, что молитва не виновата в том, что не может меня вылечить, так же, как и Бог не виноват в том, что я болею. Но и верить в Бога он никогда все-таки не сможет, - Тэхен скользнул взглядом по мягким белым облакам, —Я спросил, почему же он тогда не верит? И Хосок сказал, что винит Бога не в нашей судьбе, а лишь в том, что концепция церкви всегда мешала ему любить. Хосок мог. Только он и мог сказать так. Подумать так. Никто не любил так сильно, как этот мальчишка. Уму непостижимо. Любил. Чонгук прижался губами к чужой шее, обнял тело, что слегка подрагивало то ли от эмоций, то ли от ветра, то ли… «Церковь верит, что у тебя должна быть всего одна любовь. Ты либо любишь Бога, либо любишь кого-то еще. И в тот момент, когда ты выбираешь любить кого-то другого, любовь Бога становится тебе недоступна». Тэхен перехватил его ладонь поудобнее, коснувшись губами чужой мокрой щеки: - Я тоже выбираю любить. Маму, папу, Хосока. Доктора Кана и даже поганку Юнги, - его голос скорбел. Его голос улыбался. И спустя столько времени эта улыбка не была вымученной. Она была настоящей. И Чонгук не знал, что будет делать, когда ее не станет. - Я выбираю любить тебя тоже, Чонгук. Зря Зря Зря, он сказал это. Во время весенних каникул, Тэхена отпустили под присмотром Чонгука в небольшую поездку по окрестностям. Они избродили несчетное количество пляжей, проводили десятки закатов, разделили друг с другом то, что нельзя просто пересказать. Он лежал на сбитых простынях в отельном номере. Любимые смуглые черты трепетно нависали прямо над ним, растворяясь в счастливых слезинках в закатывающихся глазах. Они решили остаться рядом чуть подольше: прогулять школу, прогулять больницу. Они отсрочили неизбежное еще одним поспешным решением. Закрыли окна воздушным тюлем, что приносил капли соли, развеваясь на ветру. Чонгук терял способность дышать, сгорал в местах, где кожи касались чужие горячие губы, дрожал сильнее обычного, когда мягкие ресницы оставляли свои отпечатки на оголенном животе. Кажется, в его теле не осталось ни одного места, которое бы не слабело перед Тэхеном. Не сверкало выброшенной на берег ракушкой у его ног. Крепкий поцелуй пришелся прямо в область сердца. Или намного глубже него. Живот снова потянуло магнитом поближе к чужому. Несмелые стоны смешались вязко и быстро, сладко, как молоко и мед. - Я не могу, подожди, стой, - он ухватился за плечи Тэхена потными ладонями. Дышал через раз, а сердце билось громче, чем когда-либо, - Мне кажется, что я сейчас задохнусь и умру. Чонгук распахнул глаза, чтобы разглядеть нежные черты, игривую улыбку и маленький укус на нижний губе. Он сам его оставил. - Еще не хватало, - Тэхен шутливо поджал губы и крепко ухватил его за бедра, из последних сил притягивая того еще теснее к себе. Он ласково убрал прилипшие ко лбу прядки, - Дыши, Чонгук. И ничего не бойся. И он не боялся, лишь добровольно умирал по секундам вместе с ним. У мальчишки снова горели щеки маковыми лепестками, дыхание играло трели на клавишах старого пианино, а зацелованные губы… Губы шептали о них, обнаженных больше, чем телами, в спутанных балдахинах травяных лекарств и криках чаек за окном. В те моменты, отражаясь вечным созвездием в его прекрасных глазах, Тэхен вспоминал, что страх не самая сильная эмоция. И что боль могла утихать, стоило ветру перемениться и забродить сквозняком под потолком комнаты, в которой он научился любить. Совсем по-взрослому. Совсем отчаянно, преданно, на один раз. И не потому, что больше бы не предоставилось шанса. Некоторые вещи знаешь наверняка, будто приходишь в этот мир уже с планом или особенным знанием. Как то, что люди слабее стихии. Как то, что птицы улетают на юг. Как то, что два сердца разобьются в один день. - Каждый май в Чхунчхоне проводится небольшой круиз на алом пароме, - спустя час Тэхен лежал головой на его плече, прижимался теснее, пытаясь успокоить чужое сбитое дыхание, - И в день отбытия на площади проходит ярмарка. Когда я был маленьким, бабушка возила меня туда, и я выпрашивал яблоки в карамели и оставался допоздна, чтобы посмотреть на фейерверки и на то, как поднимают паруса. Тэхен замолчал, выводя узоры на его распаренной коже. Он сейчас был таким уязвимым. Безумный мальчишка, что принял неравный бой. Чонгук упрямо улыбался в ответ, пока внутри все стонало и кричало о помощи. Мягкие кудрявые прядки исчезали одна за другой, забирая с собой силу и блеск молодого тела. Болезнь нанесла свой следующий удар, и он оказался слишком сильным даже для него. Особенно для него. - Я хочу побывать там еще раз, - Тэхен поднял на него нежный взгляд чернющих вселенных, в которых Чонгук давным-давно затерялся, - как думаешь, получится съездить? - Конечно, - назло всем верил, - твой курс химии закончится к тому моменту, и станешь как новенький. Тэхен мягко засмеялся ему в самый изгиб шеи, оставляя на ней ленивые поцелуи. Назло всем тоже верил. - Ты только, - Чонгук прижался губами к его вспотевшему лбу, - продержись до мая. Я сам забронирую нам билеты, и мы слопаем все яблоки на своем пути. И мы обязательно прокатимся на пароме. Дыши, Тэхен. И ничего не бойся. Терапия не помогла, и теперь Чонгук узнал об этом от самого Тэхена, который открыто отказался проводить дополнительные недели лечения в больнице и попросил помочь перевезти все свои вещи из уже призрачно родной палаты под номером пять в конце коридора. Несмотря на ссоры по поводу отказа проходить еще один лекарственный курс, Чонгук искренне понимал желание Тэхена уехать из больницы как можно скорее. На пути попадались уже новые лица, и всем было понятно, куда делись те, кто был в этих коридорах прежде. При взгляде на опустевшую палату Хосока сердце стянуло проволокой. И загружая в машину последнюю бумажную коробку, Чонгук понял, что болезнь начала обратный отсчет. Он вышел из стен больницы в последний раз, придерживая Тэхена за плечо и рассказывая ему истории, которые искренне верил пережить с ним однажды, но так и не заметил слов, выведенных рукой Хосока на меловой доске. «С нами все будет хорошо». - Представляешь, а ведь мы познакомились всего лишь в прошлом апреле, - он сидел с дремлющим Тэхеном на пляже, подкладывая сухие ветки в шелестящий жаром костер. Мальчишка сильнее закутался в теплую куртку. Он теперь чаще замерзал. Кожа совсем лишилась своего смуглого сияния, будто покрылась инеем. Только черные глаза все так же отражали неизвестные звезды. - А что ты все-таки там делал, ну, на станции? – Тэхен положил голову на его плечо. - Убегал из дома представляешь? Поссорился с отцом и решил, что уже взрослый, чтоб начать самостоятельную жизнь. Мальчик беззвучно рассмеялся в ответ и, закашлявшись, дал себе несколько минут перевести дыхание. Чонгук знал, что такое случалось все чаще. - Я тоже в тот день сбежал, только из больницы. Отжал зонтик на выходе у какой-то девчонки и махнул в никуда. И знаешь, - его голос стал совсем тихим, - сейчас ни о чем не жалею. Тэхен умер тихо и незаметно. Так как всегда мечтал. Может быть, во сне, представляя залпы разноцветных искр в небесах, что уже не рассмотрит с земли. Может, слушая игру Чонгука на рояле, тайно записанную на диктофон во время одного из выступлений. Может быть, он думал, как ему больно и как тяжела была борьба. Может, он даже плакал. А может, ему было тепло и спокойно, ведь он ушел из жизни, укутавшись в цветастые покрывала на своей кровати, пока огни зеленых гирлянд указывали ему последний путь. Утром, двадцать третьего апреля, Чонгук проснулся под звук шумного ливня, что каплями оставался на открытом окне. И понял все еще до того, как рыдающая мама открыла дверь в его комнату. Он посмотрел ей прямо в заплаканные глаза и, молча, дал утянуть себя в крепкие объятия. Он смотрел на бледные лепестки вишни за окном, на старое пальто, небрежно закинутое на спинку стула, на ворох постельного белья, где когда-то жарко целовал чужие подрагивающие ресницы. Смотрел на картину алого парома, что просто уплывет без него. Смотрел на тысячи неотправленных сообщений, которые уже никогда ничего не скажут своему владельцу. Он утащил все это истошной соленой волной, утопившей все пространство в абсолютной темноте. В ней был лишь его непрекращающийся крик и запах трав на теплой пижаме. И этот голос кричал только о любви. Красивой, волшебной, внеземной. С черными вселенными глаз и янтарем сладкой на вкус кожи. Он всегда любил садиться у окна. Цветущая тропинка сменилась бескрайней полосой далекого моря. Запах трав с чужого пальто напоминал, что он ехал, лишь чтобы снова вернуться. Встретиться у песчаного берега звездной ночью. Первое мая – день труда, и ему точно влетит в школе за то, что прогулял общий субботник. Но пока знакомая скрипка прорывалась любимым мотивом сквозь шумные радиоволны… Он знал, что теперь его сердце билось медленно и спокойно.