Как ввязаться в танец со смертью и проиграть чужой улыбке

      Она бьёт точно; да с грацией такой, что только позавидовать можно — ровно, как и той же радостной улыбке, что сияет, несмотря ни на что. Фехтование давалось ей так легко, словно рождено было столь короткое и мягкое существо сражаться — создано исключительно для того, что бы смехом своим да настроем позитивным ввергать каждого встречного в ужас.       Но та, что напротив — совсем, кажется, не страшится своей соперницы, что на ранги выше; только сипит хрипло, однако, на своём месте недвижимо стоит. Только и делает, что нити собственных марионеток нащупывает — как бы успеть под удар подставить игрушки свои, а не саму себя.       Однако Третья лишь усмехается — она знает каждый из её маленьких трюков, выверенных с невиданной точностью; знает каждый шаг наперёд. И теперь, имея столь точный портрет соратницы, лишь в поддавки играет — словно кошка с мышкой; хищник с жертвой.       И игра эта, признаться, была завораживающей, почти гипнотической: каждые движения, такие точные и осторожные, каждый из сотен тех взглядов, что дарят друг другу, каждый неприятный лязг да скрип металла, заполняющие гнетущую тишину, что воцарялась в этом зале каждый раз — словно кусочки пазла; словно две стороны одной монеты, красота которых раскрывается лишь здесь, во время битвы.       Чуть хват на мече меняет Коломбина — и одним шагом сокращает расстояние до пары метров, ровными ударами, одну за другой, разрывая нити, да с удовлетворением глядя за тем, как каждая из тех железок бесполезных, что рассчитывала навредить ей, падает, склоняет свою пустую голову пред ней; и глядя за тем, как выражение лица Седьмой меняется со спокойствия на раздражение.

Ведь, ах, как она только смеет...!

      Тянет на себя оставшиеся неосязаемые паутинки, однако в ловушку не попалась ни одна мошка; сегодня останется причудливый паук ядовитый без добычи. Только с разодранной сетью и разочарованием — а так же особенной, хм, занозой, что под ногами путается не хуже конкурентов другого вида паукообразных и более внушительных хищников...! — Сегодня совсем неинтересно с тобой, — Всё так же светел лик её; всё так же прикрыты алые очи за повязкой – и совершенно беспощаден стиль боя. — Ты сильнее, чем показываешь сейчас. — А ты можешь биться молча.       Только вот колкие фразы — отвлечение: глупое и наивное, бесстыдно прямое — словно Сандроне и правда верила, что у неё выйдет однажды, повторяя раз за разом одно и то же, обмануть её. Но нет — всё так же внимательна Голубка. И, не позволяя и лапой когтистой монстрам стальным коснуться себя, проскальзывает меж двумя машинами, оставляя обоих на их же создательницу.       Быть может, она хотела вновь расстояние увеличить, может — нет. Но Седьмая столь мастерски избегает собственных роботов, что тянет только ближе, что не верится, что это не холодный расчёт, а всплеск эмоций; такой точности ведь не ожидаешь от чего-то, что испытывает чувства, а не мыслит одной ледяной головой...!       Правда, сколь бы идеальным не были её машины — сколь бы продуманными движения не были...

...Коломбина будет на шаг впереди.

      Как и сейчас, впрочем: за собой внимание Марионетки тянет; тянет и творения её, заставляя виться в этом странном танце — танце смерти, что завлекает всё сильнее и сильнее; затягивает глубже и глубже, после, уж не давая выбраться. — Примитивно, — Удар рукоятью приходится ровно в глаз железке – и та, с треском, поддаётся. — Можешь лучше.       Кружат, кружат вокруг друг друга — но с единственным отличием: одна старается вырвать из рук другой победу, а вторая — развлечься.       Крайне странное развлечение — биться так, издеваясь и шутя, столь неаккуратно, но изящно. Точно приковывая к себе глаза ледяные — словно весь мир это театр, в котором они — главные герои; те, кто должен выяснить, кто из них кто.       Ведь с самого начала — никто не казался излишне добрым и честным; всего лишь две тени, что бесшумно следуют друг за другом — да всё норовят убить друг друга.       Ах, каковы страсти...! Вьются всё сильнее нити вокруг, летят искры с кусков бесполезного хлама, что после придётся убирать слугам Заполярного Дворца — так много работы, вложенной в каждого из этих роботов, и всё насмарку...! но ей, такой улыбчивой и беспощадной, только и в радость сломать ещё пару бездушных игрушек, пытаясь всколыхнуть что-то в чужой груди; заставить сердце её биться всё сильней,

от злости иль чего-то ещё — не столь важно.

— Слабо, — Шепчет, мимо скользя, да всё пытаясь загнать Седьмую в её собственные путы, пытаясь заставить отведать собственного яда – ведь, несмотря на то, что она уже отставала, едва видные нитки причиняли немало проблем. — Ты выше этого.       Важно лишь то, что теперь чужая душонка в её руках, мягких и жестоких.       Время от времени, механик уж спотыкаться начинает об собственные творения; терять хватку стала она, так отвлечённая на снующую туда-сюда девчонку. Вот же...! Какова чертовка, так мастерски управляющаяся с мечом; рубящая металл столь легко и элегантно! Настоящая проблема, что, в очередном ударе, едва ли не задевает шею, ласково касаясь нежной кожи и оставляя след небольшой. — ...Жалко.       Ещё взмах меча; очередная нить рвётся, очередной стальной монстр лишается управления, убираясь с глаз долой. Хватает ещё пары мгновений, что бы этот ураган из механизмов и двух дев утих — в конце концов, кто-то должен был победить сегодня, безжалостно сразив соперницу.       И удача с судьбой не на стороне Сандроне и её творений — один лишь порез на щеке, оставленный секунду назад, уже серьёзное унижение. Но нет, этого, словно, мало: оказалась скованной собственными руками — теми, что, казалось, так умело управлялись с лучшими игрушками...!       Теперь она может лишь уставши вздохнуть — несмотря на поражение, больше злило лишь то, в какое положение её поставил этот исход: опутанная, словно паутиной, да склонившая голову перед Третьей,

какой позор.

— Помочь?

Побеждённая в недоумении поднимает хмурый взгляд:

Помощь?

Впервые.

      Едва ли Коломбина всерьёз это предложение воспринимает — но, что, если...? Нет, это невозможно. Это создание питается исключительно теми чувствами, что ему дают — и тем, что кто-то идёт у неё на поводу.       Третья скептичный настрой её чувствует отчётливо; эй, так сложно довериться хоть разок? Один-единственный? Ах, как жестоко! Как же так можно, с хрупким сердцем-то её...? — Мне не нужна твоя дурацкая помощь, — На мгновение задумывается Марионетка, желая руку поднять да кровь с лица стереть – только беда в том, что даже сейчас не ослабли узлы, что сама же и наплела она: «чёрт возьми, как же ты могла так дать собой манипулировать?!» — Без тебя разберусь.       Смех мягкий раздаётся в гробовой тишине; ведь и правда смешно положение Седьмой! И до сих пор верна она своему мнению и желанием оттолкнуть. Как мило. Но красный цвет очей напротив, кажется, гипнотизирует; заставляет на мгновение прервать попытку перетереть нити вокруг себя.

У неё...

красивые глаза.

— Эй. Сейчас я серьёзно, — Тупая сторона лезвия жмётся к шее, заставляя вздрогнуть от холода металла; ахнуть от такой дерзости и малого расстояния. — Вы, люди, такие хрупкие...! Я ведь не могу позволить тебе сгнить здесь — тебе, такой красивой и интересной игрушке, правда?       Ах, однажды, она сломает её до конца; разрушит до основания, сделав рабом собственных чувств. Но до сих пор — маленькая, глупая кукла будет лишь изредка сдаваться под напором давления Голубки; а, может, и под её нежностью. — Я более многофункциональна, чем просто твоя личная нянька, — Седьмая фыркает едва слышно, явно с презрением и обидой. — Давай уже. Если тебе интересно, мне не нравится стоять здесь, перед тобой, так ещё и на коленях. — Нет, мне не интересно.       Улыбка не исчезает с лица склонившейся ближе. Ей требуется мгновение, что бы шаг ближе сделать — да, схватив лицо соперницы руками, попробовать на вкус чужую кровь, едва касаясь языком мокрым раны на щеке, выбив из неё вздох недовольный. Какая она... противная и мерзкая! Это что, было так необходимо?!       У девицы в голове скользнула шальная мысль — что, если она продолжит; если не остановится — ведь видеть это смешное отвращение на её лице; почти что слышать, как скрипят её зубы; ощущать ту бурю эмоций — что может быть лучшим развлечением?

Что ей мешает...?

Жалость, пожалуй.

      Усмешка — и снова касается лица Сандроне, на этот раз, более мягко и нежно; на этот раз губами в осторожном поцелуе.       Как же — прежде чем снова разыграться, лучше проверить почву. А вдруг обвалятся оковы, коль пожелает того рассерженная куколка; с тихим скрипом освободит гнев её, обрушив на победительницу, что должна была получить её жизнь в качестве приза?       Но нет; молчаливы остаются нити, храня собой всю злобу мира, что сконцентрировалась внутри другой предвестницы. — Фу. Прекрати уже...!       Какая прелесть — Голубка даже отсюда почуяла, как сердце чужое забилось чуточку быстрее.       И это та сама Седьмая, что вечно отталкивает её; что вечно скрывается в полумраке своей лаборатории; что не выражает ни единой эмоции? Почти не верится; какая же глупость...! Однако, такая милая и приятная.       Она морщится ещё сильнее — во имя Её Величества, пусть эта пытка уже закончится! Предпочтительнее было бы снова ощутить то унижение и чувство ускользающей из рук власти, чем эту... омерзительную нежность. — Ну, не дуйся ты, — Хихикает всё Коломбина, уж оружие отложив в сторону, усевшись совсем близко к побеждённой всей ситуацией в целом. — Я же совсем ничего плохого не сделала...! Скучная ты сегодня, Сандроне. Ты правда хочешь лишить меня лучших мгновений моей жизни, да? Настолько ты жестока? Ах, как грустно.       Игра в невинность и непричастность — второе из всего, чем наслаждается Третья больше всего на свете. Но сидящая рядом совершенно недовольна этим — едва заметно в плечо её толкает Марионетка. — Я просто хочу избавиться от твоего назойливого присутствия, Субретка, — Бормочет сквозь зубы и смущение. — Оставь меня уже в покое, ты...! — Ладно-ладно. Я... подумаю. Всё же, ты многое вытерпела сегодня, не так ли?       ...Не признается никогда в лицо, но видеть как она, величественная предвестница, беспомощно жмурится, ожидая ещё одного точного движения чужой кисти, что освободит её — то немногое, что останется в памяти после этой небольшой стычки.

Ведь её слабость и человечность —

то, что будет с Коломбиной ещё долго.