Последний резонанс

Это была их последняя встреча. Всё неумолимо шло к закату их истории. Вокруг простирались руины — немые свидетельства их действий, ставшие неизгладимыми метками. Ландшафт был изуродован: обломки стен громоздились повсюду, пыль клубилась в воздухе, а по потрескавшейся земле змеиными трещинами растекались следы былых сражений. Эти разрушения оставили отпечаток и на них самих. Потрёпанные одежды, ссадины, разбитые очки. Но Харрис не был человеком, предававшимся тоске. Это чувство было ему чуждо. Его сердце, однако, сопротивлялось, а разум всё больше склонялся к капитуляции, когда он ощутил, как чужие руки обвились вокруг его талии. Это был Джон Дейви Харрис. Тот самый великий, непревзойдённый учёный. Человек, который всегда считал себя на порядок выше всех остальных. Мог ли он, подобно простым смертным, почувствовать горечь предчувствия расставания? Конечно, нет. Это абсурд. Тот самый Джон, что привык смотреть на людей, как на расходный материал, — мог ли он привязаться к своей более наивной версии из другой реальности? Нелепо. Смехотворно. Джон Дейви Харрис не знал радости. И сейчас её точно не испытывал. И всё же кто был виноват в том, что их личности, такие разные, слились в единое целое? Вселенная неизбежно возвращала их к порядку, стремясь разделить, как противоположные полюса. Джон надеялся, что мягкость, проявленная им однажды, исчезнет вместе с этой привязанностью. Ему хотелось, чтобы всё катилось к чертям. Но боль в груди упорно напоминала о себе, а тихая печаль тяготила. Он говорил себе, что всё это — лишь побочный эффект их слияния. Просто физика. Никакой сентиментальности. Верно? Да. Всегда так было. Но почему тогда его преследовал мучительный вопрос: почему он не может просто оттолкнуть этого человека, которого привык называть Лололошкой? Почему вместо этого он продолжает сыпать язвительными фразами, удерживая его на грани близости? — Красотка, отпусти меня, — процедил Харрис, стараясь вернуть себе привычную надменность. — Ты ведь перенял часть моего здравого рассудка. Зачем это всё? Или ты забыл, что может произойти с физической близостью? Его усмешка замерла, когда чужие руки крепче обвили его тело. Внутри всё бушевало: тишина между ними была оглушительной, но не могла заглушить стремления вернуться домой. Всё готово для ухода. Ничто их больше не держит. Но почему же было так тяжело? Это влияние слияния? Или обычная, столь презираемая привязанность? — Знаешь, Джон, — голос Ло был тихим, но в нём звучала глубокая, болезненная искренность. — Я надеюсь, мы больше никогда не встретимся. — О, мне почти обидно, — усмехнулся Харрис, в голосе которого звучала язвительность. — Несмотря на твои жалкие надежды, уверяю тебя: мы встретимся снова. Не знаю когда, но это неизбежно. И ты даже будешь рад, знаешь ли. Твое сердце не выдержит утраты столь великого учёного, как я. Ло тихо рассмеялся, но его руки дрогнули. Ему было знакомо это чувство. Он привык к язвительности, к самоуверенности, раздражающему голосу и взгляду Харриса. И теперь мысль о расставании казалась ему болезненной. Эта невозможная привязанность угнетала, но отказаться от неё было невозможно. Джон замолчал. Его взгляд устремился в небо. Оно больше не было мрачным. Свет голубого мира возвращался, словно отголосок былых времён. Руины вокруг затихали, тени прошлого отступали. Мир возвращался к жизни. Они выполнили свою работу, пусть это и далось тяжёлой ценой. — Мы молодцы, Ло. Даже твой крошечный мозг сыграл свою роль. — Ого, комплимент от самого Джона Харриса? — усмехнулся тот, отпуская его. Его взгляд скользнул по лицу Джона — его лицу, так похожему на своё собственное. Этот факт одновременно сбивал с толку и был слишком привычным. — Не начинай. — Харрис позволил себе легкую улыбку. — Но ты действительно справился. И это… даже впечатляет. Они оба знали: это был их последний диалог. Слова, сколь бы острыми они ни казались, не могли затушевать горечь момента. Свет усиливался, их силуэты таяли в мерцании, словно утрачивая себя в свете новой эпохи. Ло шагнул ближе, его взгляд оставался бесстрастным, но в нём пряталось нечто большее — невыразимое словами, неподвластное разуму. — Так это всё, что ты скажешь, Джон Дейви Харрис? — тихо произнёс он, голос звучал спокойно, но в нём ощущалась скрытая ирония. — А что ты хочешь услышать? — Джон приподнял бровь, но его язвительность звучала приглушённо. — Симпапусик, я не собираюсь устраивать шоу. Сальто не будет. Ты молодец, на этом всё. Ло замолчал, смотрел на него несколько долгих секунд, будто пытаясь зафиксировать это мгновение в памяти. Затем он шагнул ещё ближе, нарушая границы, которые они оба так отчаянно пытались удержать. Его губы скользнули к губам Джона, на миг касаясь, как тень, как легкий ветер. В этом не было страсти — только печальное, тихое прощание. Необъяснимое и неизбежное. Джон замер. Его рука едва поднялась, но так и не нашла силы ответить жестом. Он мог только смотреть, как Ло отступает, его силуэт постепенно растворяется в ослепительном свете, исчезая среди искр. Когда всё закончилось, Джон остался один. Молчание вокруг было давящим, а пустота внутри — оглушающей. Он стоял, не двигаясь, и смотрел на то место, где только что был Ло. Где-то в глубине его разума мелькнуло странное, чуждое ощущение — боль. Боль, которую он ненавидел и одновременно не мог игнорировать. Ему не хватало слов, чтобы объяснить её. Она была такой же, как тогда, когда он впервые потерял кого-то, кто действительно имел значение. И теперь это повторилось.