Медведица

***

      – Разложи мне на таро, ну пожалуйста, Глеб. Мне реально интересно.       Глеб достал из ящика в столе небольшую коробочку. На первый взгляд она была абсолютно непримечательной и блëклой. Настолько, что Илья, даже смотря в упор в этот самый ящик, с первого взгляда вряд ли бы её заметил. Самойлов достал карты.       – На что гадать-то, казанова федерального значения? Или на кого-то конкретного надо? – спросил Глеб, тасуя в руках разноцветные картоночки с какими-то аморфными изображениями животных и людей.       – А ты сделай расклад на наши с тобой чувства, – абсолютно серьёзно ответил Лагутенко.       – На себя нельзя карты раскладывать, – неуверенно попытался возразить Самойлов.       – А зачем на себя? Ты на наши общие чувства расклад можешь сделать.       – Не могу. Хоть что проси, но это не могу.

***

      Флэшбеки прокатились по разуму приятным вихрем. Всё давно изменилось. Хотя, если подумать, наверное, именно в этом и заключается ценность воспоминаний: в том, что всё меняется. Жизнь течёт беспокойной рекой, бьёт ключом, неумолимо бегут покладистым табуном друг за другом минуты.       С двухтысячных Глеб ни разу не брал в руки карты. Они остались лежать в недрах стола лишь в качестве напоминания о бывалой глупости и подверженности неадекватной мистификации жизни. На тот момент они действительно были ему нужны. Гораздо проще было убедить себя в том, что пора завязывать с алкоголем потому, что висит неощутимая угроза внезапной смерти, чем пытаться убедить себя в том, что печени угрожает вполне себе реальный цирроз. Таро стали его спасением. Символом свободы, магии и психологического познания глубин собственной души.       А Илья больше не просил делать расклады. Он вырос, остепенился, и жил в своём чертовом далёком и промозглом Владивостоке. И никакие карты не могли его вернуть в центральную Россию. Даже при желании поскорее оказаться рядом ему пришлось бы минимум сутки добираться до нужного города. А там всё по-старому: пробки, таксисты, бесконечные дороги и почти кристально прозрачные ночи, заставляющие задуматься о самом сокровенном, пронизывая с головы до пят. Там кофейни и бесконечные бумажные стаканчики с цветными крышками, там бродячие коты и гламурные чиксы с маленькими собачками на руках, там Патрики и Люберцы, но всё всё равно по-прежнему.       Родной Владивосток же рычал и лязгал пастью в радостном приветственном жесте , когда самолёт садился на землю. Там встречали серым прохладным утром и глубокой чёрной ночью, когда можно легко выловить взглядом большую и малую медведицу, настолько звезды ярко выделялись на фоне небесной чернильной сини. Малая Родина встречала провинциальной лёгкостью и человеченостью, пустынными ночными дорогами в бесконечность и горячим «три в одном» на заправках.       Илья давно звал Глеба переезжать к себе. Несмотря на отдалённость города, именно там беспокойный друг мог с большой вероятностью обрести покой, и Лагутенко это понимал. К тому же, несколько доводов значительно облегчали принятие решения, поскольку играли важную роль в вопросе. Во-первых, на Самойловых действовало железобетонное правило – любовь только на расстоянии. Находясь долгое время рядом друг с другом, они оба начинали вскипать и всё чаще ругаться. А издалека можно было спокойно по-братски друг друга ценить, при этом не подвергая мозги друг друга моральному изнасилованию. Во-вторых, во Владивостоке Глеб был не один, что снижало шансы на принятие нерациональных и необратимых решений. В-третьих, музыка не требовала нахождения в конкретном месте. Тем более та, которая пишется с помощью планшета и гитары. Ну, максимум синтезатора. В-четвертых, морской воздух мог положительно сказаться на состоянии физического и психического здоровья младшего Самойлова. И, казалось бы, совокупность этих факторов была весьма приятной и разумной, но что-то в душе толкало на постоянные отказы. И было это что-то не совсем объяснимым и правильным.

***

      – Слушай, а переезжай ко мне, – раздался в трубке знакомый голос после удержания короткой паузы.       – Илья, ты знаешь мой ответ. И ты знаешь, почему я не хочу этого. Мы с тобой это много раз уже обсуждали. Но если ты так хочешь, я повторю еще раз, мне не сложно: я не готов работать и жить во Владивостоке. У меня горят проекты, у меня тут команда, у меня тут родной брат в конце концов. Я не готов их бросить сейчас, тем более так резко, – отнекивался Глеб, вновь объясняя свою позицию.       – А если я поговорю с Вадимом? – с надеждой спросил Илья. Судя по интонации, улыбка медленно пропала с его лица.       Этот разговор действительно звучал уже не в первый раз. И даже не во второй. Но Лагутенко усиленно отказывался принимать доводы друга, считая их банальными отмазками.       – И что он тебе скажет? Что Глеб уже большой мальчик и должен принимать решения сам? Я тебя расстрою, но это ты тоже уже слышал, – закатил глаза Самойлов, когда речь зашла о старшем брате, – ты же знаешь, он не может устоять перед твоим обоянием. Поэтому, наплевав на собственное мнение с высокой колокольни и растоптав остатки своей гордости, милейшим образом улыбнется и согласится с тобой, сказав о том, что я должен решать такие вещи сам. А мое мнение ты уже должен был заучить, как «Отче Наш».       – Ну, я же хочу как лучше, – только услышав эту интонацию, перед глазами Глеба встал образ лица друга в этот момент. Эта раздраженно-преподавательская интонация значила лишь то, что сейчас начнется длиннющая лекция о добре и зле, – Глеб, я же тебе только хорошего желаю. И зову не просто так. Со мной у тебя будет эмоциональная стабильность, и совет по работе, и морской воздух. Тем более, я же не собираюсь тебя насильно держать. Не понравится – уедешь в любой момент.       – Ты меня как замуж зовешь, ей Богу, – Самойлов вновь закатил глаза, но мягко улыбнулся, – но на месяц может в гости и приеду. Разбавлю твою скучную холостяцкую жизнь. Только дай чуть-чуть разгрести дела, чтобы нам с тобой целый месяц ничего не мешало.       – Ловлю на слове!

***

      Телефонные разговоры обрывали мысли и заставляли вернуться в реальность. Там, где дела никогда не заканчивались, а лишь бесконечной чередой сменяли друг друга. Но вот был дан последний концерт «Агаты Кристи». Гастроли по случаю выхода «Эпилога» наконец-то закончились. Глеб со спокойствием выдохнул. Этот тур казался бесконечно длинным и настолько выматывающим, наколько вообще мог быть гастрольный тур у популярных рок-артистов с сотнями тысяч поклонниц. Набирая знакомые цифры, Самойлов с нетерпением ждал ответа. Спустя несколько секунд по ту сторону трубки послышался знакомый ласковый голос с привычной уставше-радостной интонации.              – Илюша, родной, радостные новости постучались и нам с тобой в двери. Агата развалилась и ближайшие месяцы я абсолютно свободен. Пока, конечно, не начнутся работы для первого альбома моего сольника, – сказал Глеб, ожидая радостного ответа.       – Для начала, привет! Рад слышать, что ты свободен. Но, честно, впервые слышу человека, радующегося развалу собственной группы. Я сам пока в гастрольном, но к середине декабря вернусь домой. Так что числа шестнадцатого уже буду ждать тебя в своей холостяцкой пещере, – ответил Илья, мысленно предвкушая грядущий месяц, – или ты в январе лучше? А то сам знаешь, как скачут цены на билеты под Новый Год.       – Хм-м-м, – Глеб задумался, – да, лучше, наверное, в январе тогда. Мне мама не простит, если я не прилечу на Новый Год. Но пока тогда точно по датам сориентировать не смогу. У тебя как в январе по гастрольным?       – Да никак. Я отпуск взял до конца февраля. Да и ребятам надо дать отдохнуть, время с семьями провести. Так что ориентировочно только с марта поедем по концертам. Если не позже.       – Тогда отлично, – сказал Самойлов, – тогда по числам сориентирую тебя попозже. Скучаю не могу.       – Я тоже соскучился, целу́ю, родной, – рассмеялся Лагутенко, – конец связи, – положил трубку.       Глеб радостно представлял себе грядущий отпуск на Дальнем Востоке, параллельно вспоминая, когда они в последний раз вообще виделись. Кажется, на «Нашествии». По случайному стечению обстоятельств они выходили друг за другом. Тогда они обнимались по-особенному долго и чувственно, а после бесконечного количества спетых песен не менее долго сидели и говорили. Без телефонных трубок, резких обрывов и скачущих мыслей. Сидя рядом, постоянно чувствуя руку собеседника у себя на плече, а в совершенно особенные моменты и пальцы под воротником рубашки, и это было настолько бесконечно хорошо, что не хотелось даже слышать о том, что пора вновь уезжать друг от друга.       Но время неумолимо бежало, заставляя оставлять где-то вдали чужие лица, слова и действия. Люди постоянно сменяли друг друга, не оставляя в душе яркого следа. А Илья оставил. Залез в самое нутро души, разорвал все шаблоны, выцарапал на каменном сердце аккуратные инициалы, желая успокоить, остепенить. А сам убежал вперёд, в новые гастроли, к новым людям и лицам. Наверное, это было предсказуемо. Такова участь музыканта, да и любого другого известного артиста. Постоянно менять города, а то и страны, окружающих людей и собственную личность, постепенно забываясь в бесконечных музыкальных волнах, утопая в фанатском внимании.       Глеб думал об этом. Ему хотелось узнать, какие же они на самом деле? Те, что сидели подле друг друга между выступлениями на «Нашествии»? Те, что увлечённо писали новые тексты, аккуратными буквами выводя слово за словом на тонкой бумаге? Те, что громко смеялись над ошибками в студии? Или те, что по молодости говорили про таро и гадания? Самойлову было искренне интересно, один ли он постоянно думает об этом. Будь на месте Ильи Вадим, он давно бы остепенил младшего братишку, сказав меньше думать о всякой ерунде.       И это печалило. Думать о «всякой ерунде» хотелось и, наконец, моглось. Детство было окончено слишком рано, музыка утянула в свои пучины за рекордные сроки, заставив забыть о бытовых переживаниях. Покончив с «Агатой», оствавив труды своего огромного детища на память ностальгирующим поклонникам и поклонницам, Глеб позволил себе выдохнуть и задуматься о том, что было под запретом все эти годы.       А Илья не такой. Он бы понял, принял и поддержал. Прижал к своей спокойно вздымающейся груди, успокоил и убедил в том, что думать о подобных вещах полезно, что нужно отдыхать, давать мозгу разгрузиться от бесконечных философских мук. С Ильёй было комфортно и уютно. С ним было совсем не страшно погружаться в собственные размышления. И Глебу этого не хватало. Он искренне скучал по всем этим бесконечно длинным диалогам, которые в моменте казались ничтожно короткими. Он скучал по человеку, с которым любое время казалось слишком быстро утекающим.

***

      Стремительно пролетели новогодние праздники. Мама, брат, ёлка в совдеповском стиле, привычный оливье и депрессивный Асбест, усыпаный белым снегом. Чистый снег мигом оседал на землю и под людскими ногами становился отвратительно-черным. Новый звонок электрическим разрядом пробил позвоночник своей неожиданностью.       – Глеб, привет! С прошедшим тебя! – раздался в трубке по-привычному бодрый голос Ильи, – как провёл уикенд? – последнее слово он произнёс на английский манер, словно специально слегка растягивается гласные.       – Илюша, привет, родной, рад слышать тебя! У меня все отлично, у тебя как дела? – Глеб мягко улыбнулся, хоть через трубку этого видно и не было.       – У меня тоже всë прекрасно! Что в итоге у нас с планами-то? – Поинтересовался Лагутенко, решив не церимонится, а сразу перейти к делу.       – Точно, Илья! Спасибо, что напомнил. Я совсем забыл тебя предупредить, что уже купил билеты на девятое января. Но, сам понимаешь, пока я до тебя доберусь, будет уже далеко не девятое, – намеренно преувеличил Самойлов, вспоминая все свои мучительные перелёты на Дальний Восток.       – Ну, наконец-то приезжаешь. Я рад и очень жду тебя! Но, пожалуй, в моей холостяцкой берлоге придется начать приготовления уже сейчас, дабы с достоинством тебя встретить, – рассмеялся Илья.       – Да ладно тебе. Я сам в такой же живу, так что стыдится тебе нечего. К тому же, моя интуиция намекает на то, что мы очень быстро вернемся в исходный вариант твоей берлоги, – поддержал веселый диалог Глеб, спиной чувствуя, как брат начинает пилить его взглядом. Разговор требовалось резко завершить. – Ладно, Илюш, я пока занят немного. Перезвоню немного позже, ты не против? Или ты занят будешь вечером?       – Звони, конечно! Я не занят, так что буду очень ждать, – заверил Лагутенко, и перед тем как самостоятельно сбросить вызов, тихо добавил привычное, – целу́ю, родной!       Не сказать, что Глеб видел Вадима довольным так уж часто. Особенно в последнее время. Все чаще брат ходил мрачнее тучи, одним своим видом распугивая всех окружающих. Но, невольно став свидетелем этого диалога, старший Самойлов скривился ещё больше.       – И что все это значит? – Спросил Вадим, опираясь на косяк двери.       – Что именно? – В таких диалогах лучшая тактика – притвориться дурачком.       – Ты сам понял. Что это за «родной», «целу́ю», «Илюш»? Ты же понимаешь, как это выглядит со стороны? – старший сыпал вопросами, чем ощутимо раздражал Глеба.       – Не знаю, что ты себе там напридумывал. Илья – мой лучший друг. Я имею право с ним общаться как захочу. Тем более, ты сам перед ним млеешь как пятиклассник абсолютно всегда. Думаешь, я ни разу этого не слышал и не видел? – Младший Самойлов отбивался от брата как мог. Он старался выйти из этой ситуации, не начиная конфликт на такой «зыбкой» почве, потому что достойных аргументов мог и не найти так просто у себя в голове.       – Даже не сравнивай! Я с ним общаюсь уважительно. Как с достойным человеком и коллегой. А вы лепечете друг с другом словно молодожены! – Вадим вскипал. Терпения его могло хватить совсем не на долго, хотя в драку он бы, конечно, не полез. Глеб решил, что самое время этот конфликт закончить.       – Думай как хочешь. Девятого января я улетаю к нему во Владивосток, – спокойная завершающая фраза. Можно возвращаться к чему-то явно более интересному в экране планшета.       Самойлов-старший звучно, словно показательно, втянул носом воздух. Затем так же выпустил его в попытке успокоиться.       – Хорошо. На какой срок? – мелкий уточняющий вопрос, уже спокойный и тактичный.       – Пока не знаю. Раньше февраля точно не вернусь. Дальше посмотрю по ситуации. Может, останусь там к херам собачьим. Илья давно зовет к себе, – холодно ответил Глеб, давя на болезненные точки. Надвинул очки на нужное место, уткнулся обратно в гаджет.       – Знаю. Извини, что вспылил. Был не прав, – по Вадиму было видно, как его самолюбие неприятно заскулило от этой болезненной ситуации. Снова пришлось извиняться. – Ты напрямую из Екатеринбурга вылетаешь?       – Да, – младший Самойлов сменил гнев на милость и благосклонно улыбнулся. Вадим подошёл и сел рядом, откидываясь к стене через всю, хоть и узкую, кровать, – у меня утренний рейс, рано улечу.       – Я тоже девятого улетаю в Москву. И тоже утренним. Значит вместе поедем до аэропорта, – старший раскинул руки в примирительном жесте и, не дожидаясь ответной реакции, прижал Глеба к себе, – если там ты будешь счастлив, я рад за тебя!       – Рано пока еще говорить, – рассмеялся младший, чувствуя щекой чужой ускоренный пульс, – может, через неделю внезапно проникнусь ностальгией по братской любви и вернусь!       – Да ну тебя! – прыснул Вадим, наконец-то ощущая легкость от общения с братом. «Смерть» Агаты действительно могла позволить наладить отношения, испорченные общей работой.       И тут старший Самойлов посмотрел на ситуацию с другой стороны. Он прекрасно помнил о том, что друг друга им проще любить на расстоянии. К тому же, общение с лидером «Мумий Тролля» загадочным образом делало брата спокойнее. Может, путешествие Глеба на Дальний Восток – это шанс на поддержание хрупкого мира между ними?       – Не, реально, Глебка, ты меня извини, что вспылил. Сам что-то выдумал и тебя в этом обвинил. Дурак я полный, – переведя дыхание, вновь извинился Вадим.       – Да я и не обижался ни секунды, – честно сказал Глеб, потрепав брата по кудрявым длинным волосам, – люблю же тебя, такого дурака. Да и привык я уже. Благословение лучше дай мне свое братское на новое приключение.       – С тобой будет Илья, а значит я спокоен, – Вадим не лгал, – так что можешь развлекаться как хочешь. Даю тебе свое благословение.       – Вот спасибо. Аж от сердца отлегло, – продолжил смеяться младший.

***

      Девятого, а есть быть точнее, глубокой ночью между восьмым и девятым января братья отправились в путь. Напоследок хорошо наевшись мамиными домашними шедеврами, они сели в специально заранее заказанное такси и поехали в аэропорт. Тот встречал их уже привычно, почти тепло. Все коридоры и пути уже давным давно знакомы. Каждый уголок был рад их видеть.       Глебу предстоял долгий и непростой путь с пересадкой в Благовещенске. Вадим улетал в ставшую родной Москву буквально на полтора часа позже. Расставаться словно не хотелось, но все уже было сделано. Расставание было лучшим решением для них обоих.       Проводив брата до финальной стойки регистрации, он еще долго смотрел вслед улетающему самолету. Белая железная птица медленно набирала скорость. Тяжеловес нехотя, но взлетал. Сверкающее тело самолета смотрелось инородно в темноте раннего зимнего утра. Кротко мигали какие-то сигнальные огни. Вадим и сам летал на таких сотни раз, но никогда не задумывался, как это выглядит со стороны. Это наводило на какие-то чужеродные мысли, заставляя филосовствовать в рамках собственной головы.

***

      Во Владивосток младший Самойлов прибыл только вечером. Смена часовых поясов далась ему трудно. Голова трещала, предвещая мигрень. От длительного перелета тело болело, конечности затекли, а в животе настойчиво урчало, потому что в Благовещенске он так и не смог заставить себя поесть. Едва почувствовав, что самолет оказался на земле, Глеб набрал Илье.       – Родной, привет! – Начал он, пытаясь скрыть уставшие ноты в голосе, – ну что, можешь поздравить! Я сел!       – Привет, мой хороший! А я знаю. И уже жду тебя в аэропорту. Готов везти тебя домой отдыхать. Как полет прошел? – Спросил Лагутенко, чтобы еще несколько минут слышать голос Самойлова в трубке, готовясь к настоящей встрече.       – И как ты сюда летаешь? Не понимал и не пойму, – Глеб вымученно усмехнулся, прижимая телефон щекой к уху, а затем добавил чуть тише, – не могу поверить, что совсем скоро снова увижу тебя. Не было бы вокруг людей, я бы налетел на тебя как девочка на парня, вернувшегося из армии.       – Ну-у-у, – протянул Илья, – чисто в теории вокруг нас одни китайцы и японцы, они все равно не поймут, что не так.       – Не нукай мне тут. Не будет ничего такого, – отрезал Самойлов, – максимум – дома.       – У-у-у, – Лагутенко рассмеялся, – мне это напоминает начало одного интересного фильма, – сквозь трубку слыша чужой негодующий вздох, решил добавить, – да ладно тебе. Дома со мной можешь вообще всë, что хочешь делать. Но обняться мы можем даже в аэропорту. В этом нет ничего позорного, – ответа вновь не последовало. Илья шумно выдохнул, но, вернув улыбку на лицо, продолжил, – в конце концов, в этом реально ничего такого нет. Мы друзья, тем более, мы тыщу лет не виделись вживую.       – Ладно, – пробурчал Глеб, успев порядком устать от этой лишней демагогии. – Только давай без продолжения этой лекции. Я все понял.       – Ты не исправим, – констатировал Лагутенко, – ладно, жду тебя, мой дорогой принц тьмы, которому стыдно проявлять свои человеческие черты на людях, – рассмеялся и нажал на кнопку сброса вызова.                          Глеб перевел дыхание. Самолет аккуратно остановился. Особенно торопливые пассажиры уже успели вскочить со своих насиженных мест и, вопреки просьбам стюардес оставаться в креслах до конца посадки, схватили ручную кладь и выстроились в очередь. Глеб мог их понять. Тело ныло и требовало разминки, но он продолжал сидеть. Только сейчас, оказавшись в таком далеком и холодном Владивостоке, он понял, что к встрече морально не готов. От одних только мыслей о ней бросало в какой-то странный мандраж. Если бы Самойлов в этот момент стоял, ноги бы обязательно позорно подкосились.       И что вообще значила эта странная мини-лекция Ильи? Глеб никогда не сомневался в его раскрепощенности, да и общались они впосле фривольно, позволяя себе ласковые обращения и шутливые фразочки, будто они старые супруги. До этого момента всë казалось Самойлову впосле милым и нормальным, но сейчас он действительно задумался.       Кем, грубо говоря, они вообще друг другу приходятся? На близкого друга, типа Кости или Димы Илья явно не тянул. Согруппников – барабанщика и клавишника – Глеб видел чуть ли не каждый день. Они много общались, действительно доверяли друг другу, ценили время, проведенное вместе. На Сашу он тоже был совершенно не похож. Козлова Самойлов воспринимал как старшего товарища, готового в любой момент мягко и нежно наставить на верный путь. Сравнивать Лагутенко с Вадимом и вовсе не стоило. Однако Глеб сорвался к нему во Владивосток, готов был делить жилье и, самое главное, искренне желал проводить с ним время. А Илья был и не против. Он заботился, интересовался происходящим в жизни и настойчиво звал к себе. Почему?             За размышлениями Самойлов и не заметил, как машинально забрал ручную кладь, вышел из самолета, дождался багажа. «Очнулся» он в момент, когда настала пора искать путь на выход. Внимательно следуя указателям, Глеб оказался у залитых вечерним солнцем прозрачных стен. На улице шел мелкий снег, искрящийся в лучах розового заката. Было красиво. И даже как-то по-родному уютно. Словно он оказался не на другом конце России, а снова очутился в родном Екатеринбурге. Такого в Москве не почувствуешь, хотя за столько лет жизни в ней, она, конечно, тоже стала родной и близкой.       А около входа стоял Илюша. Он обворожительно улыбался и махал рукой, привлкая к себе внимание. Глеб нервно сглотнул, но двинулся к дверям.       Морозный воздух резко ударил в нос. Радовало одно – наконец-то этот самый воздух был свежим и прохладным. Холод ударил по щекам и кистям рук, но Самойлову было все равно. Тело сковал не он, а чужеродная паника, прямо как перед концером «пятнадцать лет жизни», когда пришло осознание о количестве пришедших людей. Но ни широкой публики, ни сцены тут не было. Время словно резко замедлилось, Глеб был готов поклясться, что чувствует пробегающие по коже секунды.       Илья не спешил обниматься. Даже что-либо говорить. Он молча протянул пачку сигарет, до этого лежащую в кармане, и зажигалку. Самойлов отрицательно мотнул головой и достал свой набор. Любимые «Мальборо» привычно оказались зажатыми между губ, послышался чиркающий звук, и сигарета была зажжена. Медленно потянулся густой белесый дым, смешанный с паром изо рта. Молчание не напрягало, но пауза затягивалась. Илья тоже закурил. Почувствовался запах химозных ягод и ментола.       Минута. Вторая. Немногословное «Пошли?» и немой кивок головы. Окурки отправились в мусорный бак. Солнце уходило за горизонт, оставляя за собой лишь намеки на свет и тепло. Машина. Щелкает блокировка, открывается неглубокий багажник, прокручивается ключ в зажигании. Молчание продолжает висеть в воздухе, словно густой туман. Оно патокой стекает по пространству, так, что его почти что можно ощутить тактильно. Тишина разрывается внезапно. Только в тот момент, когда машина выезжает на трассу.       – Волновался? – спрашивает Илья кратко, внимательно следя за дорогой.       – Конечно, – Глеб тоже отвечает односложно, как будто слова резко стали застревать в горле.       – Я тоже, – признается. Тянется к магнитоле и прибавляет звук, – так долго тебя ждал, а теперь не знаю, что и сказать. Мне так непривычно видеть тебя, ощущать рядом.       – А я взял с собой карты. Они, оказывается, все это время лежали дома у матери. Думал, тебе понравится, – Самойлов меняет тему, не желая вновь размышлять о своих чувствах и эмоциях.       – Те самые?       – Именно их!       Молчание вновь повисло в воздухе. Глеб вспомнил давний неловкий вопрос про чувства. И зачем он завел эту тему вообще? Тщетно пытаясь развить диалог, направить его в нужное русло, он вдруг понял, что говорить, по крайней мере сейчас, и не нужно. Без слов было куда комфортнее, проще. Тишина между ними не была какой-то страшной или неловкой. Слова им нужны были только в те моменты, когда их разделяли тысячи километров. Сейчас же они понимали друг друга невербально и это было дейсвительно хо-ро-шо. Настолько радостно вместо, что можно было бесцельно тратить время на совместное молчание. Глеб внезапно улыбнулся.       – Если уж у нас разговор не клеится, с тобой я рад даже молчать вместе. Главное рядом.       Илья кратко повернулся к нему, быстро улыбнулся в ответ и полностью вернул свое внимание дороге и приятному голосу из магнитолы. Играло что-то отвлеченное, какая-то не очень новая американская попса. Это радовало, потому что музыка не грузила мозг и не заставляла его работать на убой. На самом деле, по Илье было видно, что он рад молчанию и предоставившейся возможности ничего не говорить. Искренне рад, а не выдавливает из себя фальшивую улыбку, чтобы не обидеть собеседника. Самойлов давно научился отличать одну от другой. Такая была работа.       За окнами машины медленно сменялся пейзаж. Среди бесконечных деревьев – гордых елей и вечнозеленых пихт – наконец стали появляться первые дома. Солнце с каждой минутой все быстрее скатывалось за линию горизонта, а небо наполнялось привычной темнотой. Облака медленно плыли в своем направлении, а снег и не думал останавливаться. Он все еще валил мелкими хлопьями, засыпая всë вокруг новым тонким слоем белой пыли. Провинциальная легкость радовала своими спокойствием и размеренностью. Глеб уже в который раз задумывался о том, что рад оказаться не в Москве. Но мысли о столице мигом навели на другие: Вадим. Тот, наверняка, если уж не волнуется всем сердцем, то уж явно заинтересован в том, чтобы его брат добрался до другого конца России в целости и сохранности. И, хотя младший звонил ему во время пересадки в Благовещенске, это была лишь половина пути. Напечатав короткое СМС о том, что все хорошо, Самойлов отложил телефон в сторону и полностью откинулся на спинку кресла. Скайлайн, хоть и не самый новый, плавно нес мужчин по просторной дороге. Глаза Глеба медленно закрывались. Он пытался бороться со сном, но это было бесполезно. Длительная дорога, казавшаяся бесконечной, окончательно утомила его, а однотипные виды за окном убаюкивали лишь сильнее. Так что он и сам не заметил, в какой именно момент сон подобрался окончательно близко и забрал его в свои мягкие лапы.       Путь из аэропорта занял еще полтора часа. Даже чуть больше. За это время Самойлов хорошо – даже необычно для сна в дороге – выспался. Наверное, на это повлияло новое место. Вновь открыл глаза он лишь в тот момент, когда машина остановилась около подъезда, а Илья вытащил ключ из разъема зажигания.       – Как спалось? – спросил он, поворачиваясь к собеседнику.       – Просто отлично, – честно ответил Глеб, разминая уставшую шею.       – Вот и хорошо. Пошли домой, накормлю тебя и ляжешь дальше отдыхать. А завтра устроим уже полноценную культурную программу, – Лагутенко мягко улыбнулся и открыл дверь машины.       Самойлов последовал его примеру и вышел из машины. Забрал из багажника сумку с вещами, и, дождавшись, пока машина щелкнет, оповещая хозяина о блокировке дверей, он направился следом в нужный подъезд.       Квартира показала себя просторной и уютной. Кто бы что не говорил, а человеческое присутствие в ней ощущалось и было видно невооруженным глазом. Глеб с небольшой завистью вспомнил свою московскую квартиру: полупустую, словно нежилое помещение, холодную и жутковатую. В этом плане жить с братом было комфортнее. Вадим явно пошел в маму и любое свое пристанище стремился обставить вещами, чтобы хотя бы создать иллюзию присутствия.       Однако квартира Ильи была другой. Она не была заставлена вещами или лишним хламом, не имеющим ценности, скорее наоборот. Вещевой хаос был, вероятно, скрыт за дверьми кладовки, шкафов и комодов. Глеб вгляделся. В интерьере его окружали однотонные серые, светло-коричневые и молочного цвета вещи. Глаз цеплялся только за несколько ярких гитар, аккуратно висящих на кронштейнах ровным рядком. Рядом с ними на подставке стоял синтезатор. Не самый новорочанный, зато небольшой и хорошо вписывающийся в общий интерьер квартиры. Про себя Самойлов отметил, что музыкальный «уголок» был оформлен очень органично. Он создаввл яркое пятно в общем стиле, но не выбивался пестрыми цветами, словно павлин на фоне белого заснеженного поля. «Пятно» музыкальных инструментов дополняли несколько холстов с абстрактными картинами.       – Добро пожаловать, чувствуй себя как дома, – бросил дежурную фразу Илья и забрал у гостя сумку с вещами, – сразу поедим или лучше сначала в душ?       – До этого я такие фразы только от девушек слышал, – Глеб ответил невпопад, увлеченный осмотром жилища. Илья рассмеялся, уже уходя куда-то вглубь квартиры.       – Поздравляю с первым опытом! – Бросил он напоследок перед тем, как скрыться за каким-то поворотом.       Только после этого осознав, что ляпнул, Глеб стукнул себя ладонью по лбу. В этот же момент он понял, что уже успел разуться, видимо, чисто машинально, и расстегнуть куртку. Вновь хотелось молчать и курить. А ведь еще нужно было позвонить Вадиму. Повесив верхнюю одежду на крючок, он прошел в том же направлении, что и Лагутенко пару минут назад.       – Проголодался, мой принц тьмы? – Илья словно специально продолжал слегка его подкалывать, загоняя Глеба в смешанные чувства.       – Да, есть такое. Подожди минутку, наберу Вадиму, – ответил Самойлов, уже ища нужный номер в телефонной книжке. Три гудка. Звонок нехотя приняли, – Вадим, я уже у Ильи. Я не голодный, я был на улице в шапке, обещаю много не курить. Когда надумаю возвращаться в Москву наберу тебе. Давай, – Глеб сбросил вызов сам, не дожидаясь ответных прощаний. Илья снова рассмеялся.       – Быстро ты, – параллельно с диалогом Лагутенко грел в микроволновке какие-то бесконечные пакеты с едой, – ты уж извиняй, хозяка из меня такая себе, так что еда заказная. Но очень вкусная и с морепродуктами прекрасного качества, – заверил он, перекладывая всë в тарелки.       – Верю, – кратко ответил Самойлов, цепляя вилкой рис и какую-то морскую тварь с обильным количеством соуса, – приятного аппетита.       – И тебе. Пиво будешь? Я затарился заранее. В том числе безалкогольным, – на последнем слове Илья закатил глаза, – я ведь помню, что ты щас стараешься вообще не пить.       – Безалко можно. Спасибо, – Глеб улыбнулся протянутой банке.       – Вот и отлично.       Дальше ужинали молча. Время тянулось медленно, словно его, подобно хрупкому стеклу, осторожно выдувал мастер, тщательно обдумывая каждое свое действие. На бессмысленные разговоры тратить время больше не хотелось. Молчать было все еще комфортнее, хотя ни чужих глаз, ни судорожной неловкости от первых ощущений больше не было. Создавалось впечатление, что сокращение пропасти в расстоянии вырастило пропасть в их близости. Не слышались больше ласковые обращения. Говорить их, глядя друг другу в глаза, было страшно неловко. Казалось, что они совсем не друзья, а нечто большее. Думать об этом, что там, даже допустить всего лишь одну такую мысль у себя в голове было почти панически страшно. Тем не менее, Глеба, внутренне, до сих пор не отпускал тот вопрос: «Кто они друг для друга?». Ответа на него все еще не было.       Илья с трепетом вспоминал «Нашествие». Тогда они говорили бесконечно, не способные замолчать. Без зазрения совести трогали друг друга только для того, чтобы тактильно чувствовать драгоценные минуты нахождения вместе. Он мечтал о том, чтобы сейчас все внезапно изменилось и стало как прежде. Да, молчать было комфортно, но говорить хотелось больше.       Всего лишь месяц на то, чтобы быть вместе. Этот срок одновременно радовал и пугал. Хотелось, чтобы этот человек остался рядом навсегда, но это было на грани вымысла. Это была всего лишь мечта, несбыточная сказка. От осознания этого было лишь больнее.       Доев, Самойлов поднялся со стула и направился к раковине, по привычке желая помыть за собой посуду.       – Мыть не надо, я сейчас в посудомойку поставлю. Душ? – Спросил Илья, разворачиваясь к собеседнику.       – Да, – усталость вновь вернулась к Глебу, а он не был больше способен ее скрывать, – было бы славно.       – Душ прямо по коридору, дверь справа. На стиралке оставил полотенце и кое-что из домашнего, – ответил Лагутенко, радуясь тому, как удачно все подготовил, – гостинная проходная, там единственная дверь в спальню. У меня двухспалка с ортопедическим матрасом, можем лечь вместе, а могу уйти на диван.       – Обожаю тебя, Илюш, – Глеб подошел со спины, приобнял за плечи и кротко поцеловал в щеку, – спасибо за теплый прием. Вместе, конечно, ляжем. Я же мерзну всегда.       – Я помню, – тихо сказал Илья, поймав пальцами чужую руку. Затем быстро развернулся и чмокнул в ответ, – и я тебя тоже обожаю. Буду ждать в спальне.       Глеб заразительно рассмеялся, затем задорно продолжил.       – Теперь я, кажется, понимаю, почему тебе это напоминало один интересный немецкий фильм. Продолжения я тебе, конечно, не обещаю, но повторить концовку и оказаться прижатым к крепкой груди молодого матроса не откажусь, – он отстранился, направляясь в ванную и скрылся за дверью.       Уже оказавшись под тяжелыми каплями воды, Глеб задумался, о чем вообще говорил. Осознание ударило красной краской по щекам, заставляя смутиться от собственной реакции. Горячие струи медленно стекали по голой коже, утяжеляли волосы, возвращая их в состояние упругих завитков-пружинок. Он искренне старался перебороть себя и перестать смущаться от каждого действия и слова. Буквально несколькими минутами ранее Глеб самовольно «клюнул» щеку Ильи поцелуем. И он не оттолкнул. Наоборот, поцеловал в ответ. Это было приятно. Даже слишком. Так приятно, как быть не должно.       В то время, когда Самойлов ушел отмокать, Илья занялся обычными бытовыми делами: сложил посуду в мойку и запустил еë, положив маленькую таблетку в нужный разъем, протер со стола мелкие крошки. Затем он отправился в спальню и наконец-то скинул с себя уличную одежду. Его радовало, что Глеб всë-таки «оттаял» и разговорился. В таком расположении духа он нравился Илье куда больше. Разговорчивый фронтмен «Агаты» был куда роднее, ближе. Лежа в кровати, Лагутенко думал о том, что, возможно, испытывает какие-то не такие чувства к младшему Самойлову. Они словно и выходили за рамки дружеских, но совсем чуть-чуть. Когда человека поцеловать, конечно, хочется, но сдерживаться еще легко. Он старался гнать эти мысли, но они все равно возвращались в шабутную голову.

***

      Спальня встретила мягкой темнотой, разбавленной светом яркой луны из окна. В ней, как и во всех остальных комнатах, было очень уютно и комфортно.       – Заждался уже? – Игриво-смешливо спросил Глеб, устраиваясь рядом. На самом деле, он сам осознал, что задержался в душе лишь в моменте, когда обнаружил себя, залипающего на собственное тело в чужой одежде, перед зеркалом. В этот же момент он понял, что вообще залипать на что-то стал слишком часто.       – Есть такое, – ответил Илья, раскрывая руки для объятий.       Самойлов нелепо перекатился поближе, сам загнал себя в кольцо ласковых рук и уткнулся в чужую грудь. Ладони Ильи мягко устроились на его боках, почти что невесомо прошлись вдоль и сцепились где-то в районе поясницы. Глеб прикрыл глаза и закусил губу. Прикосновение ощущалось слишком ярко. Чтобы скрыть свою реакцию, он ответно уложил руки на чужом боку, прижался ближе. Наверное, со стороны это казалось странно неправильным. Но Самойлов не хотел об этом думать. Главное – ему было комфортно. И тепло. Чужое тихое дыхание успокаивало и баюкало. Глеб закрыл глаза и мигом уснул. Илья последовал его примеру, стараясь уснуть под ускоренный стук чужого сердца.       – Боже, и что за ящик пандоры я открыл? – Проворчал Илья Глебу в макушку, прижимаясь еще ближе.       – Не бубни, – сквозь пелену сна проговорил Самойлов, – сам меня к себе звал. Вот и дозвался.

***

      Солнце аккуратно заглядывало в оконные стекла, освещая комнату. Тонкие лучи медленно крались всë ближе к лицам, ползли по кровати, заламываясь в складках одеяла. В постели больше не было мирного покоя, царившего накануне ночью. Илья спал на одной части, раскинув руки звездочкой, а Глеб беззастенчиво закинул ноги, обвиваясь вокруг чужого тела, словно он был не человеком, а ядовитым плющом. С тяжестью распахнув веки, Лагутенко повернул голову набок, уставившись в лицо напротив. Сон расслабил и разгладил мимические морщинки, Самойлов казался на все сто процентов спокойным и беззащитным. Поборовшись с желанием закрыть глаза и продолжить лежать в этой же позе, Илья аккуратно развернулся, закинул свободную ногу на тело Глеба и мягко притянул его обратно к себе.       Он, как ни странно, сон свой не прервал и продолжил дрыхнуть, инстинктивно цепляясь пальцами за вернувшуюся в плен спину Ильи. Лагуенко закрыл глаза и вновь провалился в легкую предрассветную дрему. Только вот не учел того, что теперь лежит лицом к окну. К незашторенному окну. К тому окну, которое он сам поленился вечером скрывать под плотной темной тканью. А теперь проклинал себя за это. В попытках спрятаться от коварных тоненьких лучей солнечного золота, Илья прижался к шее и затылку Глеба совсем близко, почти полноценно касаясь коротких кудрей губами.       – Ну, Илюш, щекотно же, – Самойлов говорил с привычной утренней хрипотцой. Внезапно Лагуентко понял, что по утрам Глеб сам на себя не похож. Эта его неизвестная личность манила к себе, тянула прозрачными нитями, пытаясь уговорить продолжить. Узнать, как тот отреагирует.       Илья вновь коснулся губами волос. Опустился к линии их роста, обдал шею горячим дыханием, но в конце концов запустил в мягкие вихры ладонь, прижал к себе и аккуратно уткнулся носом, медленно вдыхая чужой запах. От Глеба все еще слегка пахло древесным парфюмом, его же, Ильи, гелем для душа и чем-то родным, но таким непонятным.       – Да ну тебя, – рассмеялся Самойлов, сжимая пальцами футболку Ильи.       – Не замерз ночью? – Будничным тоном спросил Лагутенко, не обращая внимания на остальные выпады.       – С тобой рядом замерзнуть невозможно, – продолжая смеяться, ответил Глеб, – как же я все-таки люблю, когда ты рядом.       Сонное игривое признание заставило тело сжаться изнутри. Мыщцы напряглись, стягиваясь в тугой узел, а нежиться в кровати еще вечность захотелось еще сильнее.       – Я тебя прошу, давай сегодня весь день будем лежать в кровати и ничего не делать, словно два тюленя, – проворчал Илья, не желая прерывать этот романтичный момент никогда в жизни.       – А давай, – с легкостью согласился Глеб, – я тоже не хочу никуда идти. Только если вечером. Или ночью.       – Вот и отлично.       Наступила тишина. Солнышко всë еще настойчиво билось о стекла окна, но Илье было уже все равно. Ленивое счастье уже окутало его тело и разум, отправляя все мысли на дальнюю полку.       – Ты будешь сильно против, если я тебя поцелую? – Вопрос внезапный, выбивающий весь воздух из легких. Лагутенко почти что подавился собственным голосом.       – Не могу сказать, что против, но тебе не кажется, что это немного, – фраза была резко оборвана.       Самойлов резко вернул лицо Ильи к себе. Они оказались на одном уровне. Так близко друг к другу, что захватило дух. Ладонь Глеба оказалась на его щеке, а затем и он сам прикоснулся к чужим губам. Сначала почти невесомо, целомудрено. После чуть настойчивее, но все еще аккуратно, чересчур не напирая, пока Илья сам не потянулся ближе, чтобы углубить поцелуй и сильнее впутать пальцы в любимые кудри.       – Не могу сказать, что для меня такое в порядке вещей, но я хотел бы делать так чаще, – сказал Самойлов, оторвавшись от поцелуя, – Вадим учил целовать ценных людей. А я ценю тебя.       – И я тебя, – это признание казалось куда более важным, чем обычные признания в любви.       – Но это же ничего другого не значит? – С опаской уточнил Глеб, боясь услышать о ненормальности происходящего.       – Конечно нет, – с легкостью ответил Илья, – но расклад на наши чувства, кажется, все-таки будет нужен.       Глеб снова рассмеялся. Он уже не считал, какой это раз за сегодняшнее утро.       – Это меньшее из зол.

***

      Карточки с аморфными изображениями с легкостью разлетелись по столу в рамках несложной схемы.       – Твоя любовь уже ждет тебя. Вы знаете друг друга, но сойдетесь не скоро. Скорее всего, только через несколько лет, – протараторил Глеб, считывая с карт символы и знаки, – волосы русые, не очень длинные. Скорее всего вьются. Глаза светлые. Довольно худая. Курит скорее всего.       – Ну, блин, – Илья, на самом деле, не расстроился. Он-то сразу понял, о ком идет речь. Но его собеседнику знать об этом было не нужно, – жалко, что любовь моя еще не осознала моих чувств. Признаваться-то страшно.       – Да уж, – сухо ответил Самойлов, собирая карты со стола.       – Ладно, спасибо тебе, Глеб! Век твоих слов не забуду!       Из окна показалась луна. На черном небе были видны и большая, и малая медведицы. И все было хо-ро-шо.