Мало тишины

— Что это? — спросил Германия, опасливо поглядывая на партнера. Его голос был тихим, неуверенным, словно он боялся услышать ответ.       Россия, хмурый и молчаливый, лишь тихо фыркнул в ответ, бросая на немца короткий, злобный взгляд. Иногда казалось, что он не умел иначе. А, возможно, просто разучился смотреть на него по-доброму, как раньше. Германия тут же потупился, уставившись на собственные ступни. Его всегда пробирала дрожь от такого. В руках у России были увесистые пакеты, доверху наполненные чем-то, скрытым под непрозрачной полиэтиленовой пленкой. Германия тщетно пытался разглядеть содержимое, но безуспешно.       Наконец, сквозь тяжелый вздох, Россия ответил: — Сегодня будем готовить ужин. Пойдешь? — Вместо ответа Германия лишь молча кивнул, чувствуя, как по спине пробегают мурашки, хотя сначала хотелось вопросительно поднять взгляд и переспросить. Они… Давненько не готовили вместе, если не сказать, что никогда.       Он осторожно, словно боясь спугнуть хрупкое перемирие, подошел к России и забрал пакеты. Еле уловимый запах холода и снега исходил от них. В тот момент, когда его пальцы коснулись ледяных рук партнера, по позвоночнику пробежала короткая, обжигающая дрожь. Россия внезапно прижал его к своему морозному пальто, на котором еще виднелись тающие снежинки, и грубо, почти отчаянно поцеловал. Германия не сопротивлялся, когда холодные руки пробрались под тонкий свитер, обжигая кожу ледяным прикосновением.       Его тело непроизвольно вздрогнуло, задрожало мелкой дрожью, мышцы напряглись. Герман тихо выдохнул, закрывая глаза, не желая видеть выражение лица России. Но тот тут же заставил его открыть веки, словно проверяя реакцию. Россия спокойно отстранился, не зайдя дальше привычного поглаживания по животу. Колкие ощущения на коже всё ещё оставались, отчего было немного неприятно, но в эту секунду было вовсе не до них. Было странно и непривычно стоять вот так, с влажными от поцелуя губами, не зная, чего ожидать дальше. Но времени на раздумья не было. Германия поудобнее перехватил тяжелые пакеты и понес их на кухню.       Содержимое пакетов оказалось вполне обыденным: свежие продукты для тушеной картошки с овощами и простого салата. Руки, привыкшие к работе, автоматически начали промывать овощи, когда на кухню вошел Россия. В его руках была бутылка вина. Увидев ее, Германия вновь почувствовал, как по спине побежали мурашки. Ему порой было страшно находиться с Россией в одном помещении, потому что он никогда не знал, в какой момент тот вспыхнет и все начнется сначала. Германия постарался стать еще незаметнее, лишь бы не спровоцировать новый взрыв эмоций. — Я почищу картошку и морковь, — сказал Россия, доставая чистилку и подкладывая под нее пакет для шкурок. Германия промолчал, взял нож и начал нарезать болгарский перец.       Было непривычно находиться вместе на кухне, заниматься общим делом. Германия не мог вспомнить, когда они в последний раз что-то делали вместе. Кажется, года два назад, в начале их отношений, они вместе убирались в квартире. Тогда все еще было хорошо, легко и беззаботно. Но сейчас даже в мыслях Германии не мог заставить себя увидеть Россию в прежнем, романтическом свете. — Чего застыл? — резкий голос России прервал его размышления.       Россия смотрел на него с привычным высокомерием. Германия сжался, опустил глаза и пробормотал сухими, слегка потрескавшимися губами: — Н-ничего… Прости…

***

      Готовое блюдо было разложено по тарелкам, источая приятный аромат. Но ни один из них так и не притронулся к тарелке…       Россия хмуро разглядывал Германию, съежившегося на стуле и кутающегося в застиранный, местами протертый плед. На тонких запястьях, выступающих из-под коротких рукавов, проступали желтовато-фиолетовые синяки. Лицо бледное, землистого оттенка, под глазами залегли темные круги. Некогда яркие голубые глаза потускнели, словно покрылись пеленой. От этого зрелища у России пропал всякий аппетит. Даже желание трахнуть, которое обычно вспыхивало при одном взгляде на покорного немца, угасло. Осталась лишь тупая раздраженность.       Внезапно в голову пришла мысль, которую захотелось проверить. Он взял ложку, небрежно подул на дымящуюся картошку и попробовал. Лицо Германии оставалось непроницаемым, лишь отчужденность в глазах стала еще глубже. Россия резко встал, привлекая к себе внимание. Германия вздрогнул, испуганно пискнув. В следующую секунду тарелка с грохотом разбилась о стену, осколки разлетелись в разные стороны, чуть не задев голову немца. — Мне не понравилось. Убери это дерьмо, — голос России был ледяным, каждое слово — как удар хлыста. У Германии задрожали губы, глаза наполнились слезами, плечи затряслись в беззвучном плаче. — До сих пор готовить не научился. Ничтожество…       Германия покорно встал и пошел в ванную за тряпкой, спиной чувствуя тяжелый взгляд России. — От тебя никакого толку. Только мои деньги прожигаешь, — голос становился все злее, ядовитее. — Кому ты, кроме меня, нужен? Никому! А я тебя пожалел, пригрел… И вот как ты мне отплачиваешь?!       Руки Германии дрожали. Он знал! Знал! Знал, чем все закончится. Один неверный шаг, одно неловкое движение — и новые синяки будут гарантированы. Слезы сами собой катились из глаз. Голос за спиной не умолкал, обжигая каждое слово ядом. — Ты хоть раз показал, что любишь меня? Даже в постели… Тебе плевать на меня?! Так и скажи! Только тогда проваливай нахуй! Зато не придется меня терпеть! — Россия приближался, словно хищник, загоняющий жертву в угол.       Вытирая пол, Германия ойкнул, обжегшись о горячую картошку. Сердце, и без того бешено колотившееся, подпрыгнуло к горлу. Ошибка. Неловкое движение. Ему конец. Он зажмурился, услышав быстрые, тяжелые шаги. Рваное дыхание России, полное ярости, заставило его похолодеть от ужаса. Боль от ожога стала ничтожной по сравнению со страхом, сковавшим все тело. Сейчас он молился лишь о том, чтобы все закончилось быстро.       Резкий рывок — и его руку вывернули, больно прижав к стене. Германия вновь пискнул, когда голая пятка наступила на раздавленную картофелину, обжигая кожу. Звонкая пощечина выбила из него весь воздух. На мгновение все потемнело, а когда зрение вернулось, с него уже сдирали плед, грубо, нетерпеливо, чуть не разорвав ветхую ткань.       Германия не сопротивлялся. Он знал, что будет дальше. Боль. Унижение. Возможно, даже смерть. Он застыл, безвольно ожидая расправы. — Никчёмен, отвратен… Ещё и уродлив…       На деле же России хотелось проверить, насколько далеко простирается покорность партнёра. Как долго он будет терпеть унижения и боль? Но реакции не было. Вообще никакой! Даже когда с него сдирали и срывали одежду, он терпел и даже не пытался выставить руки в защитном жесте.       Когда Германия остался в одном нижнем белье, а вокруг остались ошмётки от его одежды, Россия решил предпринять последнее для того, чтобы вернуть внимание партнёра на себя. Он резко занёс руку и сжал её в кулак, но ударил не сразу, а немного помедлил, давая Германии среагировать и сделать хоть что-нибудь: оттолкнуть, прикрыться, закричать или просто издать малейший звук, дающий понять, что самое время прекратить это всё.       Но… Ничего не произошло. Он не ударил, а только прожигал взглядом Германию. В этот момент в душе был полный хаос. В голове было искреннее непонимание того, как они пришли к таким отношениям, что… Германия… Он даже не пытается защититься. Почему? То есть… Сколько ему нужно было упустить в их отношениях, чтобы они пришли к этому?..       С глаз будто сдёрнули пелену. Россия словно заново смотрел на… Язык хотел его привычно назвать уродом или ещё как, но где-то на краю его чёрной души билась из последних сил искорка любви. Она что-то кричала ему, но это что-то удавалось расслышать только по слогам. — «Возлюбленный…», — а потом воздух из лёгких что-то выбило. — «Я ведь… Любил его. Он мой возлюбленный…».       В голову ударили воспоминания. Они были неожиданными, словно стали открытиями. Что-то в глубине самого дальнего закоулка памяти припомнило один из их совместных вечеров. Тогда Россия вроде случайно поранился, когда пытался приготовить для них ужин, а Германия суетился рядом. Росс пытался его успокоить, ведь любимый пришёл явно уставшим с работы, но всё равно не унимался, пытаясь найти в аптечке перекись или спирт. Тогда их спор мог бы быть вечным, если бы в один момент Россия не взглянул по доброму на всю ситуацию и не рассмеялся от её абсурдности. Герман только спустя пару секунд понял, отчего его близкому человеку стало так смешно: весь сыр-бор он устроил из-за небольшого надреза на пальце, который, к слову, был промыт.       Потом же Россия быстро подцепил один лейкопластырь и приклеил его к слегка побаливающему пальцу и поцеловал в нос Германию, который весь зарделся от смущения. Было неловко осознавать, что он поднял панику на пустом месте, но нежный смешок русского дарил спокойствие душе. От того вся неловкость вновь сменилась смехом, а потом они вообще пошли гулять на улицу, где надели наушники, слушали приятную музыку и танцевали вальс под медленно падающим снегом.       Всё было таким приятным и тёплым, что невольно к горлу подкатывал ком, ведь воспоминания несли дальше и он заново проживал те дни, недели, месяца и годы, которые привели их к… Этому.       Осознание было медленным и чересчур заторможенным. Долгую паузу заметил даже немец. Он всё ещё был прижат к стене, под ногами всё также была разбита тарелка, а левая рука зажата в руке Росса. Сил сопротивляться не было, даже когда чужой кулак с особой страстью впечатался в стену рядом с его головой. Это уже было их бытом. Даже привычнее, чем приготовление ужина, который Германия ел через раз, а испорченное предпочитал выкидывать, пусть и корил себя каждый раз за это изнутри.       И сейчас он осмелился поднять глаза. Ему хотелось просто хотя бы раз взглянуть в них после начала всего этого без опаски. Ему хотелось вглядеться в яркую голубую радужку, а после увидеть в них отражение себя: разбитого, уставшего и, что ещё страшнее, смирившегося. Оттого смотреть не хотелось вдвойне сильнее. Ему было страшно увидеть там не страшного зверя, а загнанную жертву.       Но его всё-таки вынудили посмотреть в лицо страху. Этим сигналом действия стало неожиданное: — Прости… Прости, я мудак, я… — А потом что-то маленькое упало на кафель с характерным звоном.

***

      Шуршание одежды раздавалось за дверью их общей спальни. Это ведь их дом, а они не соседи на одной постели, верно? Россия витал в прострации. Он всё ещё не понимал всего происходящего, но грудь что-то стискивало. Ему было обидно на самого себя, что он позволил себе прийти к таким отношениям. Когда-то они переживали даже из-за маленькой ссадины, а сейчас не парились из-за новых синяков и пощёчин. Ему… Нет, им. Им придётся ещё долго приходить к тому уровню доверия, а сейчас… — Я готов… — Тихо проговорил Германия, обёрнутый в несколько слоёв одежды. Холодный январь не щадил мерзляков, но даже так это было чересчур. Россия это даже со стороны видел: три свитера, несколько пар носков, немного торчащие подштанники, кофта, куртка, шарф, шапка, перчатки и всё это одето было одновременно на одного особо мерзлючего немца.       Россия расплылся в улыбке и тихо-тихо рассмеялся, прикрыв улыбку кулаком и понемногу сгибаясь пополам. Германия же продолжал стоять в своём бронированном коконе, невинно хлопая глазами, пока Росс не взял того нежно за руку и не повёл снимать лишние слои одежды. Герман поддавался всем манипуляциям без малейшего сопротивления, продолжая ловить такую непривычную в их отношения улыбку. Он как заворожённый даже старался дышать через раз, чтобы не спугнуть такую особую красоту.       И только спустя минут двадцать они смогли покинуть душную квартиру. Когда домофон одобрительно зазвенел, Германию едва не выпихнули на улицу. Белые снежинки падали прямо на высокие сугробы и сероватые протоптанные дорожки. Везде сновали люди, горели яркие огни и чёрное-чёрное небо укрывало всё это со всех сторон. Пар изо рта вырвался сам по себе, когда немец восторженно выдохнул. С высоты крыши он это, конечно, видел, но оно казалось таким далёким и нереальным, что сейчас это брало его за душу. — «Неужели… Мир так прекрасен?», — думал он про себя, делая медленный шаг вперёд. Он чувствовал себя пещерным ребёнком, которого впервые выпустили в свет. Будто эти несколько лет он сидел в темнице, а не в квартире. Будто, будто!.. — Пойдём на скамейку? — Аккуратно поинтересовались у него за спиной, но потом взяли за руку и повели в нужном направлении, не дожидаясь и так заведомо ожидаемого кивка. — «Пародоксально, хах…».

***

      Они долго были там, на скамейке, рассматривая прохожих и думая о своём. Точнее думал больше Россия, разглядывая профиль Германии, пока тот пытался ухватить всё окружение сразу. Со стороны это казалось чем-то милым, пока не замечаешь влажных глаз и дорожки слёз на щеках. Герман долго плакал, когда они смогли присесть на скамью, хотя Росс пытался его успокоить, невзирая на то, что никогда это особо не умел делать.       Время давно перевалило за полночь, а колкий мороз стал пробираться под куртку. Примерно когда Россия выкурил пачку сигарет, к нему обратился Гера: — Ты… Что ты шептал тогда?.. — Его голос был сиплым после слёз и своеобразной истерики, но расслышать слова было вполне себе можно. — … — Сначала Россия молчал, пытаясь понять, о каком моменте говорит он, но потом, после нескольких минут тишины, сдался и прямо спросил: — Когда?.. — Ну… Тогда, когда задумался о чём-то на кухне перед тем, как… — Снова прервался на полуслове Германия, не став говорить то, чего произносить вслух не хотелось. Россия вновь молчал. Он долго думал, взвешивал своё решение, мялся и, когда Гера уже было подумал, что вопрос так и останется без ответа, он подал голос: — Я люблю тебя.