Часть 1
27 ноября 2024 г., 14:24
i tried — Camylio
Они расстались ещё три года назад. Сначала всё шло хорошо, а потом один изменил другому, и понеслось. Было, без сомнений, грустно, местами слёзно, а местами даже жалко. Пока один продолжал развлекаться и отдыхать, второй искал в себе недостатки, путаясь в бесконечных лабиринтах вопросов по типу: «Что я сделал не так?», «Чем я не устроил?», «Проблема в моём характере или внешности?» и так далее.
Но это было нормально. Абсолютно и полностью. Если бы он не любил, то и не думал бы даже. Если бы не любил, бросил или изменил бы первым. Но ведь любил, ведь хотел и желал.
Джисону изменили впервые.
Минхо грешил таким часто.
Джисон думал, что он будет тем, кто поменяет Ли, тем, кто зацепит его до последнего.
Минхо не думал. Минхо вставлял член в другого парня и стонал.
Со временем всё это из жалости к себе переросло в злость и обиду на него. Он виноват, что поступил так. Он виноват, что позволил себе такое, не поговорив. Он, он, он.
Но ведь, пусть злость и таилась, жалость не уходила никуда ― лишь скрывшись за шторой, постоянно подсматривала, словно маленькая девочка, тихо и одним глазком.
«Он — гандон, но чем не устроил я?»
«Он — грёбаное животное, но почему даже у животного не встал на меня?»
«Он — отвратительный, но ведь, вероятно, проблема была и во мне?»
Множество вопросов и оскорблений можно высыпать в свою голову, словно просеивая муку, но даже от того, что он выговаривался себе и друзьям, от того, что понимал все причины, от того, что осознавал отсутствие даже капли своей вины ― ничего не менялось. Вообще. Он говорил и думал, а оно просто продолжало гложить. Сколько бы и кому бы не выговаривал ― оно, словно медуза Горгона, отращивало новые головы, когда он отрубал старые.
Теперь уже прошло целых три года. Конечно, Джисон уже не придаёт этому большого значения. Конечно, уже и себя не винит. Обидно ли до сих пор? Естественно. Считает ли он Минхо конченным ублюдком? Определённо. Но уже не думает о нём так, как раньше. Уже не скучает, не ждёт звонка или сообщения, не спрашивает у друзей и не надеется, что спросят о нём, чтобы рассказать Минхо.
Это была обычная подростковая любовь, которая, как часто случается, грустно закончилась. Спасибо, хоть без драмы. Они устраивали себе её лично, но никак не вместе. Один ― трахал и обнажал душу перед каждым встречным, один ― безбожно пил и веселился, один ― устраивал потасовки и наслаждался сторонним восхищением. Второй ― думал и думал, второй ― оскорблял и мечтал, второй ― ждал и надеялся, второй ― искал причины и желал вернуться назад, чтобы сделать это первым ― бросить.
Но между ними драмы не было. Даже ссор. Один ушёл, а второй поначалу и не особо понял, что случилось.
Но даже за все эти три года они ни разу не связались друг с другом. Ни у кого не появлялось желания позвонить или написать, будучи в нетрезвом состоянии. Никому не желалось показать свою прекрасную жизнь или испортить её второму. Они просто разошлись, оставив после себя гору эмоций.
У кого-то до сих пор периодически хлестают эмоции, а у кого-то они возрождаются, всё это время осторожно и медленно собираясь в большой ком, чтобы впоследствии свалиться.
Один ― просто мина с болтающейся чекой, а второй ― бомба замедленного действия. Взорвутся оба, но встаёт лишь вопрос: когда?
***
Сейчас Хан Джисону уже двадцать два года. И он устал. К своим годам он устал настолько, как устают только сорокалетние люди после восьми тяжёлых рабочих часов. Которые приходят домой, кормят семью или домашних животных, а иногда и тех, и других. Которые затеивают стирку посреди ночи, потому что завтра и послезавтра снова на работу. Которые готовят себе и ужин, и завтрак, чтобы подольше поспать, а утром просто схватить контейнер и съесть этот завтрак на работе. Некоторых людей устраивает такая жизнь. Сначала они идут на работу, а потом ― домой. Утром ― на работу, вечером ― домой. На выходных проводят генеральную уборку, готовят на неделю вперёд или просто отлёживаются в постели. Или же, на тех же выходных, выбираются погулять с собакой или друзьями, но не задерживаются, ведь спустя пару часов уже чувствуют усталость. А кому-то такая жизнь совершенно не мила. Это рутина, это клетка и просто оттягивание времени до смерти. Они знают, что того будущего, о котором они мечтали, у них не будет ― и смирения здесь нет. Здесь есть слёзы, апатия и отсутствие желания жить. Зачем держат свою жизнь те, у кого есть хотя бы кто-то ― семья или животное ― понятно. Зачем держат свою жизнь одиночки ― остаётся вопросом. А кто-то держать не стал ― и к таким вопросов нет. И вот Джисон относится именно ко второму типу. Ему не сорок, у него нет семьи или животного, есть друзья и целая жизнь впереди, но… «Устал», ― вздыхает, сидя на диване в своей тёмной квартире. От всего устал. Он не смог закончить университет, потому что просто не потянул. Возвращаться не собирается, потому что учить всё заново нет никакого желания. Он мотается с одной работы на другую, каждый раз убеждаясь, что она ему не нравится. Что ему понравится ― он сам не знает. Просто нужно много денег. Всем и всегда нужно много денег. И ему, естественно, тоже. И он устал желать этих денег, жить от зарплаты до зарплаты, а когда работы нет ― занимать у друзей или родственников. Потом ведь ещё отдавать нужно. Только он начинает радоваться большому пополнению на карте, как половина сразу же улетает на раздачу долгов, а парень понимает, что он снова в заднице. Устал желать денег, работать на нелюбимых работах, жить в рутине. Он понимает: чтобы иметь большие деньги, нужно иметь смекалку, рвение, терпение, немножко фантазии, уверенности и напора ― всё это нужно как в больших компаниях, так и в социальных сетях. Для больших компаний такой человек на вес золота, а в социальных сетях ты раскручиваешь себя сам, сигая перед камерой как только можешь и не можешь. Джисон не может ничего. Ни сигать, ни генерировать идеи для компаний. Возможно, он бы мог, если бы не был настолько уставшим. Беготня, идущая буквально годами, порядком осточертела. Да и вечные апатичные мысли, постоянные расстройства, истерики и разочарования тоже надоели. Всё ему надоело. На всё опустились руки. Поэтому, чтобы выплюнуть из себя этот энтузиазм и готовность к чему-то новому, ему нужно, наверное, переродиться или полежать в стационарном центре годик-другой, чтобы просто отдохнуть. ― Блять, ― шепчет едва слышимо и с усилием поднимается с дивана, желая налить себе кофе. Ни о какой турке и речи быть не может ― у него нет денег даже на неё. Поэтому кипяток и что-то растворимое его вполне устраивают. Неторопливо шаркая тапочками по полу, он подходит к небольшой столешнице, на ощупь включает наполовину заполненный чайник и, опершись руками о поверхность, свешивает голову, вздыхая. Он правда не понял, в какой момент в его жизни всё пошло не так. Он пытался бороться с этим. Он устал. Медленно открыв глаза, перед собой, в полутёмной комнате, он видит грязную столешницу, перепачканную крошками от хлеба, разводами от чашек после кофе или чая и какими-то мелкими бумажками. И всё это ещё сильнее видно из-за фиолетовой подсветки греющегося чайника. Джисону ведь без этого было не видно. Снова вздохнув, он медленно выпрямляется, чувствуя боль в спине, складывает руки на груди и, развернувшись и опершись ягодицами о столешницу, смотрит на свою кухню. Сама комнатушка маленькая: лишь пустой небольшой квадрат, вокруг которого с одной стороны столешница; раковина, плита и вторая столешница ― со второй стороны; и мини-холодильник между ними, стоящий на каком-то табурете, что оставили прошлые хозяева. Джисон смотрит на гору невымытой посуды и на гору уже вымытой, но не убранной. Смотрит на грязную плиту и залапанный холодильник и опять вздыхает. Как только позади себя он слышит щелчок, «говорящий» о том, что вода вскипела, снова медленно поворачивается, достаёт последнюю чистую чашку и, насыпав две ложки кофе, заливает кипятком. Снова пройдя в зал ― маленькую комнату с диваном и столиком в одной стороне, и кроватью с тумбой около окна с другой стороны, он присаживается на диван и ставит чашку на ещё один грязный стол. Мебель сама по себе хорошая ― мама купила этот стеклянный столик с деревянными ножками ещё при въезде, сделав подарок. Но Джисон опрометчиво испортил и его, не имея сил даже протереть или хотя бы смести крошки. Ну, уже как-то не хочется. Пусть пылится. Пусть грязнится. У него нет сил возиться с этим. Сидя в полутёмной квартире ― свет горит лишь в прихожей ― он в тишине пьёт кофе, смотря пустым взглядом в стену напротив. Иногда смотрит в окно, находящееся слева, но долго взгляд не задерживает ― голова устаёт держаться в таком положении. Поэтому он вновь поворачивается и продолжает прожигать стену взглядом. Он понимает, что уже сегодня ему вставать на работу, а потом завтра и потом послезавтра. Половину зарплаты он отдаст за аренду и коммуналку, половину будет держать до следующей зарплаты. Благодаря этому неожиданно стали находиться и продукты подешевле, и как-то умерились «хотелки», и как-то вещи стали носиться дольше одного года, и как-то… И стало всё как-то, как в тюрьме. Джисон сидит, словно на «пожизненном», не имея ни единого света в окошке. Правда, «света в окошке» не видел он, но этот «свет» у него всё-таки был в лице двух лучших друзей. Они с Джисоном прошли и огонь, и воду, как говорится. И первую любовь, и последнюю, и счастливые моменты, и тяжёлые. Сейчас парни, к сожалению, встречаются не так часто из-за той же работы, но всё же иногда у них получается выбраться куда-то всем вместе. Правда, в последнее время Хан перестал приходить, когда его зовут. «Нет денег», «нет желания», «нет сил» и всё подобное говорил и себе, и им. Чан и Чанбин ― друзья Хана ― могли и даже пытались помочь ему, но не выходило. На работу Чана требуется образование и невероятное рвение, а на работе Чанбина нужны более «живые» люди, кои сильно отличаются от нынешнего Джисона. И ладно бы, образование он точно не получит за неделю, но эту «живность» ведь легче возрастить в себе, правда? Правда. А у Джисона даже на это сил нет. У него уже ничего нет, почему даже с такими слабыми критериями он просто пролетает, продолжая делать на своей работе то, чему научился, и где к нему лишний раз никто не цепляется. Но, как говорится: «Вспомни солнце, вот и лучик». Хан, сидя на диване и уже допивая кофе, слышал, что его телефон постоянно вибрирует, сообщая о ново-приходящих сообщениях, но ни сил, ни желания брать его и смотреть всё это юноша не имеет. Завтра посмотрит, пока будет стоять в автобусе или курить перед работой. Однако уведомления всё не прекращаются, а даже усиливаются в скорости прихода, отчего Джисон, чувствуя, как у него уже дёргается глаз от этих вибраций, всё же психует и хватает смартфон, включая его. Открыв мессенджер, парень тут же видит, как в двух единственных диалогах, на которые у него включены уведомления конкретно в этой социальной сети, висит по нескольку десятков непрочитанных сообщений. И он не злится и не пугается. Он знает, что если Чанбину или Чану что-то нужно, сначала они отправляют сообщение с тем самым «супер важным», а затем начинают заваливать просто буквами и точками, чтобы Хан быстрее прочёл. Сначала Джисон психовал и злился из-за этого, но спустя годы привык. Так что и сейчас, зайдя в диалог с Чанбином, он видит лишь: «Иди к Чану», а затем кучу точек. Пролистав всё это, выходит из диалога и заходит в другой. Чан: «Приходи ко мне в пятницу. Посидим, попьём пива» И следом около двадцати сообщений с каждой буквой алфавита.Вы:
«Не хочу»
Отвечает на нужное сообщение и, только собираясь выйти из диалога и заблокировать телефон, тут же видит новое. «Сука», — вздыхает. Чан: «Хочешь. Мы сколько уже не виделись? Хватит дома штаны просиживать»Вы:
«У меня нет сил. Я не хочу»
Чан: «Либо приходишь, либо мы с Чанбином приходим к тебе и вытаскиваем тебя за шкирку» Джисон злится. Закатывает глаза, вздыхает и очень негодует. Он любит своих друзей, но если он не хочет никуда идти, а они так настаивают ― это начинает раздражать. И они начинают раздражать. Он хочет написать ещё одно «не хочу», но, сука, понимает, что эти два оборванца припрутся к нему и действительно вытащат из квартиры. А Джисон этого не хочет. Увидят весь этот свинарник и, пусть ничего и не скажут, они либо посмотрят с жалостью, либо начнут играть в мамок и наводить здесь порядок. Джисону ничего из этого не хочется. И именно поэтому он отправляет: «Пошли вы в жопу», и откидывает телефон. Сегодня среда, к Чану уже послезавтра, но Джисон не думает об этом отдыхе, он думает лишь о том, что работать ему ещё два дня. Кое-как приняв душ и переодевшись, он без сил падает на кровать, забыв и поесть, и приготовить себе еду на завтра. Может быть, утром будет мотаться по квартире, как угорелый, а может, забьёт на это дело и проходит голодным весь день. В его голове всё равно полно всяких мыслей, которыми можно подкрепиться, так что от голода точно не умрёт. А жаль.***
Утром ― на работу, вечером ― домой. Всё оно снова по кругу. Уже сегодня Джисону нужно быть у Чана, а он не хочет. Ничего вообще не хочет. Жизнь перестала быть жизнью. Стала рутиной, клеткой, тюрьмой. Эти два дня просто пролетели мимо него, и было бы славно, если бы он их просто не заметил, но он ведь прочувствовал каждый «пролёт». Словно они не летели, а ехали, наезжая на каждую часть тела. Работа Джисона не тяжёлая ― взаимодействовать с клиентской базой, иногда общаясь с самими клиентами, но по большей части просто перебирать дела, формировать, раскидывать по папкам и отвечать за финансовые зачисления или отчисления. Сложного ничего нет, но и живого тоже. Сидишь, как робот, в небольшой комнатушке и работаешь. Справа видишь коллег, слева, прямо и позади ― тоже, но даже при наличии большого количества человек со всех сторон не чувствуешь себя более живым. Они такие же понурые и унылые, такие же уставшие и злые, что угнетает ещё сильнее. А после этой работы уже в девять вечера он сидит на другой. Точнее, не сидит, а носит строительный материал в нужные отделы, на нужные полки и в нужные комнаты, чтобы утром рабочим было легче находить свой материал и быстрее приступать к работе. Для Джисона это лишь подработка, ведь длится она всего три часа и бывает четыре раза в неделю, но и от неё деньги очень важны. От всего деньги важны, если уж говорить прямо. Но сегодня ему пришлось отказаться от этой подработки, ведь в девять часов Чан ждал у себя. Закрыв свою смену и выйдя из офиса, Хан ждёт автобус и даже не злится на пробки. Затем плетётся до своей многоэтажки и снова оказывается в тёмной квартире. Он уже не помнит, когда видел её в светлом виде: сейчас конец осени, так что когда он встаёт ― ещё темно, когда возвращается ― уже темно, когда спит на выходных, то просыпает всё на свете и встаёт, когда сумерки уже настигают квартиру. Это угнетает. От этого грустно. Из-за этого пропадает желание жить. CHIHIRO (Aaron Hibell Remix) — Billie Eilish Неторопливо переодевшись в более-менее хорошие джинсы, надев чёрную майку безрукавку и накинув чёрную толстовку с большим единым карманом в районе живота, он молча закрывает квартиру, пихает телефон, ключи и карту в карман и отправляется к другу. Благо дом Чана находился не так далеко ― всего двадцать минут пешком, почему Джисон со всеми своими сборами и похождениями успел прийти как раз к девяти часам. Но когда он попал в квартиру друга, уже успел около тысячи раз пожалеть о своём решении приходить сюда. Повсюду были люди. Это не два человека ― Чан и Чанбин, это около двух десятков человек. Кого-то Джисон знает, кого-то видит впервые, но факт того, что ему это пиздец как не нравится, остаётся фактом. Стоя около входной двери и видя перед собой много разной обуви, сваленной в одну кучу, он стискивает челюсти, чувствуя, как дёргается его глаз. Здесь шумно, здесь людно, а у Джисона нет столько ресурса, чтобы терпеть всё это. Медленно подняв голову, он видит множество человек ― они ходят из комнаты в комнату, находятся в помещениях, сидят на мебели, стоят около полок и столов. Они пьют алкоголь, едят какие-то снеки, во что-то играют, с кем-то болтают, где-то пританцовывают и смеются. Очень громко смеются. Так громко, что это начинает становиться невыносимым. Честно признаться, Хан чувствует предательство. Его друзья знают, в каком положении сейчас Джисон. Они знают, что именно сейчас ему такое не нужно. Ему необходимы отдых и тишина, а не очередные люди после работы. Он хочет просто развернуться и уйти. Хочет пойти и накричать на Чана. Хочет набить морду Чанбину. Они обманули, они подставили, они обесценили его слова об усталости. Но он стоит и не двигается с места, продолжая рассматривать каждого проходящего. Он чувствует, как внутри разжигается что-то неприятное, ощущает, как тело потеет от разогнавшейся крови, но продолжает стоять и смотреть. В какой-то момент, ведя взглядом по комнатам, Джисон натыкается на человека, смотрящего на него в ответ. Сначала человек смотрит с улыбкой, а затем уголки его губ слегка опускаются, а сам он немного хмурится. Этот человек что-то говорит своим гостям, с которыми развлекался и общался, а затем отходит от них, направляясь в сторону Хана. Как только Чан подходит к Джисону, он не показывает жалостливого или стыдливого вида, он не молит о прощении и не становится таким же понурым, как сам Хан. Чан лишь ставит свой бокал на тумбу, находящуюся слева от входа, складывает руки на груди и, негромко вздохнув и оставив на лице лишь тень улыбки, смотрит добрым взглядом на друга. ― Какого хера? ― тут же злобно шипит Джисон, расслабляя лицо и смотря с недовольством. — Успокойся, — отвечает размеренным тоном. ― Успокоиться? ― усмехается парень, оголяя зубы и отводя взгляд в сторону. ― Это я должен успокоиться? ― снова смотрит на друга. ― Вы соврали мне. Нагло напиздели. Вы обещали… ― Мы не обещали, ― прерывает Чан, делая небольшой шаг назад. ― Я звал пить пиво, больше я ничего не обещал. ― Чан, ты издеваешься? ― вскидывает брови парень, смотря то ли с недовольством, то ли с вопросом, то ли с разочарованием. ― Ты сам знаешь, что подобная хуйня, ― кивает за спину друга, ― нужна мне сейчас в последнюю очередь. Даже не ты, а вы оба знаете это. И вы знали, что сюда приду не только я, но всё равно решили звать меня, даже не предупреждая? Ты считаешь это нормальным?! ― психует уже в открытую, благо сейчас играет музыка, которая перекрывает крики юноши. Все пришедшие полупьяны или заняты своим делом, так что даже не обращают внимания на этих двоих. ― Джисон, хватит, ― становится более серьёзным. ― Ты сам себя видишь вообще? Стал, словно ходячий мертвец. От работы до работы, иногда заскакивая домой. Я понимаю твою усталость, но и ты пойми, что, чем больше ты будешь сидеть в подобной пизде, тем скорее скатишься прямо в гроб. — А что в этом плохого? — Что? — немного хмурится Бан Чан. ― Что плохого в том, что я скачусь в гроб быстрее, чем мне отведено? ― спрашивает спокойно и даже с небольшой усмешкой, хотя Чан видит, как глаза Хана покрываются еле заметной прозрачной пеленой. ― Я не хотел приходить туда, где будет такое количество человек. Вы поступили отвратительно, соврав мне, и поэтому я… ― Не уходишь, ― к Чану подходит Чанбин, засовывая руки в карманы чёрных джинсов. ― Мы знаем и видим, как ты устал. Мы понимаем, что делать так, как сделали мы, не стоило, но больше мы не знаем, как спасать тебя. — Вас никто и не просит, — бросает обиженное и недовольное и уже слегка поворачивается, желая взяться за ручку двери. — Джисон! — тут же чувствует, как его грубо дёргают за руку, отчего переводит гневный взгляд на парня. — А ну прекрати! — Отпусти, — процеживает, смотря то на руку, то на Чана. — Отпущу, если ты тут же не возьмёшься за ручку и не выйдешь отсюда. — Ты мне условия собрался ставить? — усмехается парень, удивляясь и оскорбляясь. ― Собрался, ― Чан всё же отпускает парня и снова складывает свои руки на груди. ― Потому что ты мне не безразличен и ты прекрасно знаешь это. Ты и Чанбин ― мои лучшие друзья. Как и для Чанбина ― мы с тобой. Ты серьёзно думаешь, что, видя твоё мёртвое состояние, мы будем стоять в стороне? Мы не можем затащить тебя на свои работы, потому что в тебе, блять, уже и жизни нет. А там она нужна. Там нужно много этой самой жизни. И сначала тебе нужно заполучить её, чтобы уже после думать о каких-то изменениях в своей рутине, ― договаривает чётко и недовольно, не отрывая взгляда от обиженных и злых глаз. — И поэтому вы решили дать мне эту самую «жизнь», притащив меня в этот пиздец? — Это не «пиздец», а отдых, — вклинивается Чанбин. — Да, сейчас тебе нужен спокойный и тихий отдых, но только не смей отрицать, что даже в такой обстановке ты бы не думал, насколько твоя жизнь отвратительна и тяжела. Ты бы думал. И очень много. Потому что на таком отдыхе было бы тихо и пусто, ведь твоим мыслям было бы отдано больше полномочий. И именно поэтому сейчас тебе нельзя на такой отдых, Джисон. — Но я не хочу быть и в таком, — кивает на толпу, смотря на друзей уже менее гневно. — Не хочешь, но тебе нужно, — спокойнее говорит Чан. — Тебе нужно отключить голову и позволить себе отдохнуть, — делает шаг вперёд Чанбин. — Пообщайся с кем-то, поиграй во что-то, а если не хочешь, то побудь со мной или Чаном и выпей. Тебе нужен алкоголь. Нужно напиться, чтобы наконец-то расслабиться и отпустить всё это хотя бы на несколько часов. — Несколько часов не спасут эти никчёмные годы, — говорит спокойно, складывая руки на груди и опираясь спиной о закрытую дверь. — Если ты проведёшь несколько часов не так, а как-то иначе, они вообще могут стать для тебя последними, потому что ты вновь останешься наедине со своими мыслями. — И чем плохо? — усмехается. — Нам будет плохо, — серьёзно отвечает Со. — И хотя бы ради себя мы не позволим тебе скатиться в этот пиздец. — Вы — единоличники, — плюёт недовольное. — Да и ради Бога. Думай, как хочешь. Ответив так же недовольно, Чан берёт Джисона за локоть и тянет в основную комнату, где находится большинство гостей. Усадив парня на диван, Бан видит, как Чанбин падает рядом с другом, а сам идёт за алкоголем. Всунув бутылку пива Хану в руки, он следит, как тот открывает её и отпивает, а затем, усмехнувшись и кивнув, уходит в сторону, слыша, как его зовут другие гости. Джисону хочется настучать по голове и наглому Чану, и Чанбину, который, расслабившись, начал заваливать друга вопросами или рассказывать что-то своё. Джисон, без сомнений, слушал и отвечал, спокойно поддерживая диалог, но всё равно его аура была наполнена явно не дружелюбием. — Ну, успокойся ты уже, а, — слегка пихает парня в бок и отпивает из бутылки. — Вы — придурки, — плюёт усталое и, закатив глаза и посмотрев в сторону, делает глоток из своей. — Но мы любим тебя, а ты — нас, и все это знают, — усмехается, склоняя голову набок, и смотрит на профиль Хана. — Ты похудел, кстати, — слегка тычет пальцем в щёку, замечая очертившиеся скулы. — Спасибо, — хмыкает, опуская взгляд на бутылку и начиная водить подушечками пальцев по объёмной эмблеме, сделанной из стекла. — Это был не комплимент, — в момент становится серьёзным, но тон в голосе всё так же спокоен. — У тебя проблемы с деньгами? «Спрашиваешь так, словно до этого этих проблем не было, а тут они появились», — тихо вздыхает, продолжая смотреть на бутылку. — Нет, всё хорошо. — Я поговорю с начальником, чтобы… ― Чанбин, ― уже громче вздыхает Джисон и поворачивается к другу, ― хватит. Ты мне не мамка и не папка, перестань заботиться обо мне, как о ребёнке, ― снова начинает психовать. ― У меня свой пиздец со всем, но я с этим справлюсь сам, спасибо, ― отворачивается, снова вздыхая. ― Если я пришёл сюда отдохнуть ― как вы сами и сказали ― то дай мне этот отдых и не болтай про работу и деньги. Это уже не отдых, а очередное проблемное месиво, приправленное горой людей, ― рассматривает всех пришедших, говоря спокойно, но с явным недовольством. ― Ладно, ― вздыхает, ― прости, ты прав, ― закидывает руку на плечо. ― Давай лучше выпьем и постараемся вместе отключиться от мира хотя бы на этот вечер, ― усмехается, поднимая бутылку и поднося её ближе к другу. «Было бы славно отключиться навсегда», ― еле дёргает уголком губ и чокается своей бутылкой о подставленную. И с каждой выпитой бутылкой пива Джисону действительно становилось легче. К сожалению, в его мыслях не появлялось дельных идей того, как улучшить свою жизнь, но они хотя бы заглушались, что уже очень даже ничего себе. Как только Хан понял, что в какой-то момент стал пить один, то, хмыкнув, поднялся с места, но, почувствовав, что его сильно шатает, тут же присел обратно. ― Блять, ― шепчет, слегка мотая головой. Видимо, не пил он достаточно давно, раз его размазало уже после пятой бутылки. Решив остаться на своём же месте, он, качая головой под музыку, решает уже в сотый раз осмотреть гостей. Но если изначально он смотрел на них бездумно, желая просто увести взгляд и внимание от друзей, то сейчас он искал себе компанию, чтобы чем-то занять свой вечер. Может, поиграет, может, поболтает, а может, потанцует. Чёрт его знает. В одном углу гости играли в пиво-понг, и Джисон с радостью пошёл бы играть вместе с ними, но была пара нюансов: Хан плохо играет в данную игру — всегда оставался в проигравших в студенческие времена; если он напьётся, а он точно напьётся, то рухнет прямо здесь. А ему не хочется. Ему хочется отдохнуть и провести это время спокойно и в сознании. В другом углу кто-то играл в карты, Джисон пошёл бы и туда, но он вообще не картёжник ― отец обещал научить ещё в детстве, но потом это как-то забылось и больше не вспоминалось. Около окна стояли и болтали девушки, за которых Хан зацепился, желая понять, есть ли там его знакомые. Оказалось, есть, но это, наверное, больше к сожалению. Там была одна одногруппница, три незнакомых и ещё одноклассница. За одногруппницу и незнакомок Джисон не цеплялся, ведь с одной он проучился от силы полтора года, а остальных не знает вообще. Но Ким Мина ― та, с кем он дошёл до выпускного, и с кем дружил и общался, когда ещё встречался с Минхо ― зацепила его взгляд. Сейчас Мина не делает ничего плохого, сейчас они даже не здороваются ― девушка его не заметила, а Джисон не собирается подходить ― но неприятное воспоминание пришло от самого присутствия девушки. И сейчас Джисон не понимает: допивать пятую и начинать шестую бутылку пива ― достаточно ли хорошая идея? С одной стороны ― да, ему стоило бы расслабиться и уйти из рутины хотя бы на пару часов, проведя время в нерабочей обстановке и с друзьями. С другой стороны ― нет, его настигают давно забытые воспоминания. Прошло целых три года, а его пьяный мозг начинает снова цепляться к мелочам, в каждой из которых присутствует он. Откинув голову на спинку дивана, Хан прикрывает глаза и, закинув ногу на ногу, начинает покачивать верхней в такт музыки, одновременно медленно мотая головой в стороны. Ему станет плохо ― он знает, но он старается заглушить эти мысли хотя бы чем-то ― качанием, музыкой, алкоголем. Когда он поднимает почти пустую бутылку, практически переворачивая её вверх ногами, то чувствует, как кто-то насильно опускает её, не позволяя языку Хана коснуться вкусной жидкости. ― Осторожнее, перельёшь. Открыв глаза, парень на секунду замирает, смотря в потолок и чувствуя головокружение. Медленно подняв голову, он промаргивается, а затем смотрит в сторону человека, чей голос звучал буквально пару секунд назад. — Ты как? — Чан смотрит с теплотой и любовью, видя, что выражение лица друга и сама его аура слегка изменились в более положительную сторону. — Лучше, — кивает, дёргая уголком губ. — Принести ещё? — забирает почти опустевший сосуд и, видя кивок, поднимается с места. Ну вот, теперь Джисон ещё и без пива. Сложив руки на груди, он, продолжая качать ногой и головой, в очередной раз проводит взглядом по всем присутствующим. В дальней комнате творится настоящая дискотека, сотканная из пьяных, липких от пота тел, из движений и музыки ― Джисону туда не хочется, пусть он и считает это весёлым. Ему хорошо сидеть здесь и просто напиваться. Хорошо смотреть на отдыхающих, веселящихся и счастливых ― от этого и его настигает какое-то успокоение. Потому что от постоянных взглядов на усталых и злых ему хотелось и до сих пор хочется вскрыться. А в третьей комнате, как раз в той, мимо которой прошёл Джисон, чтобы из прихожей попасть туда, где он сейчас находится, компания девушек и парней сидят и болтают о своём, попивая разный алкоголь. Опершись локтем о подлокотник и положив на ладонь голову, он продолжает смотреть на них, дожидаясь Чана. Все красивые, весёлые, отдыхающие. Джисону внутри не становится легче, но его мысли заглушаются, пока он рассматривает их одежду, причёски и лица, усеянные украшениями или макияжем, и алкоголь. Это просто помогает замолчать депрессивному Хану, сидящему в ядре мозга. У одной девушки платье, переливающееся серебром. У второго парня красивые серьги. Третий пьёт виски прямо из горла. Четвёртая особа подаёт ему какую-то закуску. Пятый рассказывает историю, и на него все смотрят. А у шестого такая же внешность, как у Минхо. Минхо. «Минхо», — раздаётся ярким эхом, начинающим то ли гудеть, то ли звенеть. Медленно расслабив уголки губ и нахмурив брови, Хан промаргивается пару раз, внимательнее рассматривая сидящего человека, которого то и дело заслоняют собой другие люди, мелькая. Он хотел ошибиться, хотел, чтобы это было иллюзией пьяного мозга, хотел, чтобы это были просто мысли, которые не сдержались и начали визуализировать то, что в них затыкали с особым усердием. Он хотел всего, но не реальности. Он улыбался. Он смеялся. Он разговаривал, смотрел, пил, пританцовывал. Он делал всё, и он был тут. Джисон не моргает, не дышит и уже ничего не слышит. Он считал, что всё, что было у него по отношению к Минхо, пропало. Да, остались гнилые эмоции и воспоминания, но они были тогда, не сейчас. Но теперь он сидит и не может перестать делать это ― рассматривать, вспоминать, думать, мыслить, сжирать себя. Он ненавидит ― здесь всё по-старому, но он не может отвернуться и перестать делать всё это. Просто не может, хотя человек ему ненавистен просто до полуобморочного состояния. И в тот момент, когда Минхо случайно поворачивает голову и смотрит туда, откуда чувствовал чужой взгляд, Джисону кажется, что внутри него рушится последняя стена. Он ненавидит ещё сильнее, но он просто не может плюнуть и закрыть глаза, подойти и накричать, отвернуться и продолжить пить. Просто смотрит, а он пронизывает внимательным взглядом, отвлекаясь от толпы. — Готово! — звонко произносит Чан, улыбаясь и смотря на друга. — Джисон? — вскидывает брови с улыбкой, слегка наклоняясь к парню и пытаясь вглядеться в отвёрнутое лицо. Поняв, что Хан никак не реагирует, Чан слегка хмурится. Поставив четыре бутылки на столик, он обходит диван и, встав около подлокотника, показывая Джисону, что он вообще-то здесь и вообще-то пришёл, понимает, что тот не реагирует даже так. Улыбка стирается с лица полностью, когда он слегка склоняет голову, вглядываясь в лицо друга, а затем поворачивается туда, куда направлен его взгляд. Минхо, Чан, Чанбин, Джисон и ещё несколько человек раньше дружили большой компанией. Естественно, все знали об отношениях парней. Естественно, Чан и Чанбин знали об эмоциях Джисона после расставания, а Сынмин и Хенджин ― об эмоциях Ли Минхо. Сынмина и Хенджина уже нет в их компании, да и компании, в целом, уже и самой-то нет. Все разбежались по разным углам, как говорится. И вот сейчас Чан стоит и смотрит на Минхо, не понимая, что ему испытывать. Считает ли он себя, Чанбина и Минхо бывшими друзьями? Он не уверен, потому что официального завершения дружбы не было. Но после того, что он видел, что творилось и иногда продолжает твориться с Ханом после измены этого придурка, Чан хочет считать их бывшими друзьями. Он точно не приглашал парня в свой дом, Чанбин также не мог этого сделать, значит, Ли уцепился за других ребят. Он уверен: Минхо не специально тащился сюда, думая или зная, что Джисон будет тут. Минхо к таким не относится. Скорее всего, Ли просто шёл, а куда шёл ― не знал. Просто преследовал цель выпить и отдохнуть. Медленно прикрыв глаза, Бан вздыхает, а затем, опустив взгляд, присаживается на подлокотник, тем самым загораживая Джисону весь обзор. Из-за этого Хан словно просыпается и начинает быстро промаргиваться, чувствуя влажную пелену на глазах из-за того, что они слегка подсохли. Медленно подняв голову, Джисон слегка хмурится, смотря на друга. Он не ругается, не кричит, ничего не спрашивает и не говорит. Просто смотрит. А у Чана от этого взгляда сердце уходит в пятки. Он видит в этих глазах отчаяние, разочарование, кучу вопросов и эмоций. — Я принёс пиво, — говорит тихо и старается улыбнуться. — Чан… — шепчет, перемещая взгляд от правого глаза Бана, до левого. — Это были не мы с Чанбином. Мы бы его не позвали, — отвечает ещё спокойнее и кладёт руку на плечо друга. — Возможно, он пришёл с кем-то из этих людей. Джисон, опустив взгляд, поджимает губы, стараясь собраться с мыслями. Хотя, на самом деле, собираться там не с чем. Его мысли всегда — рядом или далеко, скрыто или открыто, желаемо или не желаемо — были с Минхо. Он ненавидит этого человека. Он не желает ему счастья. Ему до сих пор обидно. Ему до сих пор плохо и больно. И вот теперь, спустя три года постоянных дум, он видит его лично. Здесь невозможно перестать думать. То время, которое они не виделись, словно обнулилось. Возможно, дай Хану ещё пару лет и какого-то человека рядом, он бы смог забыть полностью. Но он до сих пор один и он снова видит его, из-за чего забыть такое не получится, вероятно, никогда. Либо же, пока его не заменит человек, в которого Хан влюбится до беспамятства. — Держи, — он чувствует, как его обнимают за плечи, а затем видит, как Бан, присевший с другой стороны, протягивает ему открытую бутылку. Джисон не планировал напиваться, не желал хлестать всё, что видит, но… Но когда справа от себя он всё ещё чувствует его взгляд, когда мысли буквально сжирают, а эмоции захлёстывают, он молча забирает бутылку и, не дождавшись друга, просто начинает жадно пить. ― Тише ты! ― шипит Бан, забирая уже полупустой сосуд. ― Джисон, успокойся, ― обхватив парня за плечи, Чан слегка поворачивает его к себе и смотрит прямо в глаза. — Я не могу, — отвечает спокойно, но выглядит, словно робот — без эмоций и чувств. В глазах видна эта боль, но он старается не выносить её. — Я хочу домой, — слышит Бан эти слова и, вздохнув, опускает голову. «Ёбаный Минхо», — сглатывает, снова поднимая голову. Он видит и понимает, что у Джисона полностью пропало настроение, и также понимает, что держать его здесь нет смысла ― он либо впадёт в полную апатию, и на него начнут коситься другие, либо Чанбин и Чан облепят его, словно родители, и будут возиться, как с ребёнком, развлекая; либо напьётся так сильно, что забудет собственное имя, при этом сделав что-то непоправимое. — Хорошо, — вздыхает, начиная медленно кивать. — Я закажу тебе такси, — отпускает плечи парня и тянется за телефоном, лежащим на столе. — Нет, — Хан резко перехватывает руку друга, из-за чего Бан поворачивается. — Я хочу прогуляться. — Тебе не стоит гулять в таком… — Я не пьян. У меня кружится голова и слегка подкашиваются ноги, но, как видишь, речь исправна, так что дойти я смогу, — говорит спокойно, забирая руку. — Тем более, там прохладно, так что быстрее отрезвею и доберусь домой нормально. — Ты уверен? — потому что Чан — нет. Ему тревожно отпускать друга домой в таком состоянии в полном одиночестве. — Давай я или Чанбин проводим тебя? — Нет, — отрезает чётко, отворачиваясь. — Я хочу прогуляться один. Мне нужно переварить всё это. Чан, откинувшись на спинку дивана, слегка разводит ноги и свешивает между них руки. Подняв голову, он наблюдает, как Джисон поднимается с места, ощупывает свои карманы на наличие нужных вещей, потом — как берёт закрытую бутылку пива и движется к выходу. Джисон лишь фоном слышит, как Чан идёт позади и что-то говорит. В его голове сейчас белый шум и просто избыток эмоций, которые он уже не может сдерживать. Он проходит мимо компании, чувствует взгляд Минхо и ощущает, что его тошнит. Не от взгляда или самого Минхо, а от всего происходящего в жизни. Джисон считал, что ничего хуже уже быть не может, но… Минхо выглядит действительно хорошо, ему весело, у него нет проблем. У него новые проколы в ушах, новая одежда, свежий окрас волос ― корни пепельного цвета, как и сами пряди; серьги с месяцем и солнцем продаются чуть ли не в единственных экземплярах, а эти джинсы и футболку Хан вчера видел на какой-то модели в известном журнале. У Минхо всё хорошо, судя по всему. А Джисон почти мёртв. Без денег, без эмоций, без желания продолжать всё это. Сегодня он мог глотнуть свежего воздуха, как-то поверить в себя и попробовать пойти работать вместе с Чанбином, но Минхо снова забрал этот глоток. Как три года назад, так и сейчас. «Жадный ублюдок», — стискивает челюсти, обувая кроссовки. — Джисон, — выпрямившись, чувствует, как кто-то держит его за плечо. Повернув голову, вздыхает. — Извини, что ухожу так рано, — едва заметно дёргает уголком губ. — Всё… — хмурится Чан, опуская взгляд и снова поднимая. — Всё хорошо. Я всё понимаю. Тебя точно не нужно проводить? — смотрит с волнением и даже страхом. — Нет, — снова пытается улыбнуться. — Я сам, всё нормально. — А это тебе точно нужно? — кивает на бутылку пива, которую парень держит в руке. — И с этим всё нормально, — усмехается Джисон, пусть улыбка и быстро пропадает с лица. — Говорю же, там холодно, так что не смогу опьянеть настолько, чтобы не дойти домой. — Может, тебе хоть куртку дать? Пришёл в одной… — Чан, — прерывает, не выдерживая, — выдохни. Просто успокойся и чуть притормози, — осторожно забирает руку из чужой хватки. — Со мной правда всё нормально. Я спокойно дойду и не замёрзну. Спасибо, что пригласил. На какое-то время я правда смог оклематься, — усмехается, а затем тянется к Бану, желая обнять друга. Он чувствует, как его спину и рёбра сдавливают тяжёлые, крепкие руки, отчего утыкается носом в плечо Чана, вздыхая. С ним и Чанбином он чувствует себя безопасно, пусть и не всегда признаёт и показывает это. И сейчас, чувствуя объятия Чана и видя, как Чанбин стоит в дальней комнате и смотрит только на них, не слушая людей, что-то активно рассказывающих и показывающих ему, Джисон понимает, что эти двое ― самое дорогое, что у него есть. I Miss You — Nathan Wagner Ему всё ещё не хочется жить, но ценить и благодарить этих парней он будет до бесконечности, сколько бы та не продлилась. Как только Джисон, спустившись по ступенькам с пятого этажа, выходит на улицу, он останавливается, засовывает руки в карман толстовки, вместе с тем кладя бутылку в тёплое место, и, подняв голову, вздыхает. Темно, пусто и тихо. Ему нельзя быть в таком месте в одиночестве, но, пусть ему и больно, ему всё равно хорошо. Мысли постоянно кричат, к чему Хан уже успел привыкнуть, так что сейчас он даже не слышит их, наслаждаясь этой тишиной улицы. Шмыгнув носом, он начинает медленно двигаться в сторону своего дома, зная, что завтра ему не нужно никуда вставать. Неторопливо перемещая ноги по асфальтированному тротуару, он смотрит вниз, стараясь не слушать, что ему говорит голова. «У него всё хорошо. И он стал ещё более красивым. У него есть деньги и внимание окружающих. У него счастливая жизнь. А что ты? Безликое существо. Безденежное, безэмоциональное. Тебя бросили, тебе изменили, но по итогу ты остаёшься в заднице до сих пор, а он живёт, как король. Это несправедливо, Джисон, но другого тебе, видимо, не дано». Остановившись на полпути, Хан жмурит глаза, чувствуя, как они слезятся. Сжав руки в кулаки, доселе находящиеся в кармане, он слегка сгибается в корпусе и шумно выдыхает, медленно открывая глаза. «Устал», ― поднимает голову к небу, рассматривая звёзды. Вынув из кармана бутылку, он наспех открывает пиво, желая заткнуть мысли, но в моменте чувствует и видит, как из сосуда начинает брызгать и выливаться жидкость. Растряслась, вероятно. Резко отскочив назад и выставив руку с бутылкой вперёд, Джисон продолжает смотреть, как из-под крышки шипит и брызжет алкоголь, пачкая его руки, кроссовки и асфальт. ― Да твою мать! ― кричит на всю улицу и с психом выкидывает эту бутылку в кусты, после начиная отряхивать руки. ― Какого, блять… ― почувствовав, что ещё и его живот начинает покрываться чем-то мокрым, он быстро достаёт телефон, включает фонарик и светит на свою толстовку. ― Хуя… Вся одежда была мокрой, как и его руки, и кроссовки. Даже пива попить не смог нормально. Один словом — неудачник. На секунду прикрыв глаза и вздохнув, он с психом запихивает мокрые руки в мокрый карман и начинает просто идти вперёд. Плевать на это пиво и на этот холод. Он идёт даже не домой, а незнамо куда. Просто идёт. Просто выпускает гнев скоростью и тяжёлыми шагами. Он шёл мимо магазинов, ресторанов и кафе. Шёл по дворам, по главным улицам и по каким-то закоулкам. Свой дом давно прошёл. И сейчас даже не помнил, где тот находится ― то ли позади, то ли где-то сбоку, но на другой улице. Он старался слушать гудения машин и трение колёс, чужие разговоры и смех, лай собак и мяуканье кошек. Старался быть везде, главное ― не в своей голове. В какой-то момент он забрёл в старый, уже нежилой двор, в котором ещё в школьные годы они с парнями проводили время. Здесь был и Минхо, и Чан, и Чанбин. Ему не стоит находиться там, где Минхо буквально сидел, стоял, целовал и обнимал. Но ему всё равно хорошо здесь. Это родное место, которое, пусть и приносит боль, всё равно успокаивает и создаёт ощущение безопасности. Медленно подойдя к одной из знакомых лавочек, он присаживается и, поставив локти на колени и сгорбившись, вздыхает. Справа от него родная старая детская площадка, а ещё дальше от неё полуживой дом ― из тридцати квартир заняты от силы три. Прикрыв глаза, Хан старается дышать глубоко и размерено, желая успокоиться. Сейчас в его голове пропало вечное угнетение собственной жизни и личности, но это не означало чего-то хорошего, хотя могло. Потому что эти мысли заполонило другое ― мысли о нём. Везде он. В каждом плохом или хорошем сюжете. В каждой эмоции, фантазии или воспоминании. Там Минхо хороший, а тут плохой. Там с Минхо было хорошо, а вот здесь плохо. Минхо ублюдок, но на вечеринке он был красивым и даже желанным. Джисон не желал его душу и сердце, потому что у парня этого, словно, и вовсе не было. Но желал его внешность. Минхо всегда был красивым и телом, и лицом, и Джисон не может не думать об этом. Ли натворил кучу дерьма, но Хан всё равно готов смотреть на него, как на модель с обложки журнала, потому что просто, сука, красиво. Сидя и смотря себе под ноги ― на влажный, почти чёрный песок ― Хан замечает, как место около его ног начинает освещаться. Неторопливо подняв голову, он замечает, как на площадку въезжает машина ― такого делать нельзя, но, так как это место почти заброшено, всем уже всё равно. Автомобиль, повернув, паркуется к нему боком. Стекло с водительского места медленно опускается, и Джисон снова падает в какую-то пучину. Он не хотел видеть его сегодня снова. Не хотел смотреть. Не хотел быть ещё ближе. Не хотел… Ничего не хотел. Но сейчас Минхо сидит в машине и смотрит на него, не моргая и не торопясь что-то сказать. Снова опустив голову, Джисон прикрывает глаза, стараясь вдохнуть поглубже. «Съеби отсюда», — его хватает лишь на это, потому что остальные мысли — сплошная каша. ― Садись, ― звучит почти незнакомый голос, но внутри Хана что-то вспыхивает даже от этого. Медленно подняв голову, он смотрит на сидящего, не торопясь послушаться, встать с места и сесть к нему. ― Джисон, ― Минхо произносит его имя, а у Джисона все органы просто падают на землю, ―сядь. — Купил новую машину? — спрашивает спокойно и без всякого, начиная медленно скользить взглядом по дорогому автомобилю. Но Хану и не нужен его ответ. Он купил. Джисон видит это. И Хан знает, что родители Минхо не могут позволить себе такой автомобиль, значит, Ли сделал это сам. Купил себе целую машину, в то время как у Джисона отложены средства на каждую поездку на автобусе. Этот момент, кажется, разбивает до конца. Выдохнув и выпрямившись, Джисон отводит взгляд и усмехается. Начинает искренне улыбаться и посмеиваться, хотя понимает, что ему совсем не радостно. Ему просто смешно. Просто больно настолько, что это уже рвёт изнутри. Это было чем-то вроде начала истерики. Это было началом конца. Повернувшись к Минхо, Джисон, продолжая улыбаться, ещё раз осматривает машину. «Да и пошло всё в пизду». И встаёт с места, обходит машину и садится на пассажирское сиденье. Как только его тело оказывается на тёплом, мягком месте, а затылок прикладывается о подголовник, Хан выдыхает, смотря вперёд. Слева и впереди он видит профиль Ли, а затем переводит взгляд в окно. Ему уже нечего терять. От того, что он сел к Минхо, что прыгнул к этому зверю в лапы самостоятельно, хуже уже не будет. У него уже не может быть ничего хуже, чем вся его нынешняя жизнь. — Ты шёл домой? — спрашивает спокойно, начиная выезжать с площадки. — Ты пил. Зачем сел за руль? — смотрит в окно, медленно моргая. — Я не пил, — и Джисон не отвечает. Ему не хочется, у него нет сил. Какое-то время они едут в тишине. Хан понимает, что они едут не в сторону его дома, но ему уже всё равно. Пусть хоть со скалы падают ― жизнь не станет лучше или хуже. Пусть хоть в лес вывезет ― всё равно. Музыка в салоне играет тихо, не заполняя голову чем-то неприятным или надоедливым, Джисон продолжает смотреть в окно, а Минхо ― на дорогу, иногда посматривая в зеркало заднего вида. — Тебе нужно домой? — Не нужно. — Почему? — Минхо, — вздыхает, поворачиваясь, — что тебе нужно? Зачем забрал меня? — смотрит на подсвечивающийся профиль, стискивая челюсти. — Я хотел подбросить тебя… ― Подбросить, ― усмехается Хан, перебивая. ― С этим словом рифмуется другое и сильно похожее слово, не находишь? ― смотрит на Ли с лёгкой ухмылкой, на что Минхо вздыхает. — Хотел подбросить тебя до дома, — всё же заканчивает Ли. — Но сейчас мне нужно заехать в одно место, так что, если ты не торопишься… — Не тороплюсь, — снова перебивает. Ему плевать, куда там нужно Минхо. Плевать, что он вообще везёт его и что-то уточняет. Джисону, признаться честно, нравится сидеть здесь. Ему больно просто до умопомрачения, его разрывает изнутри так, что, кажется, его кости ломаются, а сердце лопается, но ему всё равно нравится. Слышать его, смотреть на него, ощущать его рядом. Он не признается в этом никому — даже себе, но всё равно продолжит сидеть, говоря, что ему просто плевать. Когда Минхо останавливается на обочине и идёт в какой-то небольшой магазинчик, Хан следит за каждым его действием, а затем вздыхает, прикрывая глаза. Чан и Чанбин точно устроят ему лекцию и в дополнение дадут хороших пиздюлей, но Джисону всё равно. Он и сам понимает, что находиться здесь ― заведомо идиотская идея, но также сам признаёт, что он ― депрессивный, нищий, потерянный идиот. Оказывается, помимо Бана и Со у Джисона был ещё один «свет в окошке» — Минхо. Правда, свет Минхо не белый или светло-жёлтый ― он ярко-красный, он предупреждающий, опасный, но всё равно свет. И Джисон, на свою голову, тянется к этому свету. Когда Ли садится обратно в машину и снова выезжает на дорогу, Джисон опять отводит взгляд и продолжает наблюдать за происходящим за окном. Всё это время он держал руки в кармане толстовки, и сейчас, когда решил слегка подвигать кистями, почувствовал эту неприятную влагу, оставшуюся от пива. Странно, что Минхо ещё не сказал про этот запах, ведь Джисон чётко помнит, что у Ли довольно чувствительное обоняние. Психанув уже на всё, Хан решает снять эту толстовку, давая ей шанс подсушиться и позволяя себе хотя бы не продолжать ощущать эту противную влагу. Чтобы не разваливаться на весь салон и не задевать какую-то часть ― окно, подголовник или сиденье ― он начинает аккуратно вытаскивать руки из одежды, а затем осторожно снимает вещь через голову, откладывая. — Что ты делаешь? — тут же слышит, из-за чего быстро поднимает голову на Минхо. — Я испачкал её, а сидеть в мокрой не хочется. — Пивом? — Пивом. «Всё-таки почувствовал». Не став ничего отвечать, Минхо лишь прибавил газ, продолжая ехать вперёд. Он знал, куда им нужно, Джисон ― нет, но, судя по всему, ему было не особо-то и интересно. Когда они остановились на светофоре, Ли, откинув голову на подголовник, перевёл взгляд в зеркало заднего вида. Джисон сидел сзади и по-прежнему смотрел в окно, но Минхо цеплялся не за это, а за майку Хана, которая обтягивала его тело. Чёрная одежда хорошо оголяла руки, плечи и шею, и Минхо хватило этого, чтобы почувствовать приятное жжение внизу живота. Облизнув губы и тихо хмыкнув себе под нос, он, увидев, что светофор загорелся зелёным, уверено выжал газ и направился до конечной точки. У них было своё место ― оба это знали. И никто не забывает этого до сих пор. Ни Минхо, который остановился на небольшой поляне, перед которой было озеро, а вокруг ― лес. Ни Джисон, у которого внутри всё сжалось, когда он понял, куда они приехали. Только собравшись повернуться и спросить на кой хер Минхо привёз их именно сюда, Хан увидел, как Ли вышел из машины, желая покурить. Джисону тоже хочется. Хочется выкурить целую пачку. Ему невыносимо и одновременно обожаемо это место. Его разрывает так, словно внутри сидят дикие звери и просто грызут его органы, не жалея. Шумно выдохнув и уже собираясь выйти, Хан замечает, как слева от него открывается дверь, а затем как Минхо садится рядом с ним. Они смотрят друг на друга в молчании, ненависти и желании. Для Минхо это словно игра, где он ― зверь, а Джисон ― добыча, которую парень загнал в ловушку. Для Джисона это разрушение мира ― он чувствует, как за плечами горит и рушится его сознание, рациональность и вся жизнь, но продолжает смотреть. Глаза пленят, обвивая цепями. Искусанные губы манят, притягивая. ― Ты ошибся дверью, ― хрипит, но пытается рычать, словно напуганный зверёк, стараясь держать себя на последней нити рациональности. — Не думаю, — слегка мотает головой в стороны и ухмыляется. — А ещё ошибся задницей, когда вставлял свой член, — смотрит озлобленно. — Не стану отвечать на это — разозлишься ещё сильнее, — отвечает спокойно, продолжая слабо ухмыляться. — Ты — ёбаный ублюдок. — Я знаю, Хани. — Не называй меня так, — отрезает, двигаясь к двери. — Ты — просто кусок ёбаного дерьма. — Я помню, Хани, — слабо улыбается, продолжая рассматривать парня. — Какого хера ты вообще привёз меня сюда и сел ко мне? В твоей башке вообще нет чего-то совестливого? Вообще нет ни капли сраного сострадания? — Вероятно, — пожимает плечами, а затем медленно тянется к панели управления и блокирует двери машины. — Какого хера, Минхо? — шипит Джисон, смотря сначала на панель, а затем начиная дёргать ручку двери. — Выпусти меня. — Ты точно этого хочешь? — тут же спрашивает Ли, а затем Джисон чувствует, как его бедро обхватывает широкая и тёплая ладонь. Замерев, парень смотрит на всю ту же ручку двери, а затем медленно переводит взгляд на свою ногу. Минхо держится за неё. Сжимает бедро. Делает, как раньше. Переведя взгляд на Ли, Хан стискивает челюсти и начинает буквально прожигать глаза Минхо. Ему нечего сказать. Нечего спросить. Он не может ничего сделать. Ему даже не страшно. Потому что всё это — нравится ему. — Прекрати, — но он всё так же ненавидит Минхо. — Ты ведь не хочешь этого, Хани, — ухмыляется, медленно проводя взглядом с головы до ног и возвращаясь обратно — к глазам. — Перестань называть меня так. — Хани, — шепчет, начиная приближаться. — Минхо, хватит, — жмётся затылком к двери, смотря со злостью. — Хани, — останавливается в паре сантиметров. — Я ненавижу тебя, — шипит, смотря в глаза. — Заткнись, — усмехается. — Ты лжёшь самому себе. — Заткнуться? ― усмехается ещё громче. ― Нет, я не заткнусь. Ты ― кусок лживого и эгоистичного дерьма. Ты не имеешь права называть меня так. И я ненавижу тебя всей душой. — Джисон, прекращай, — отвечает спокойно. — Не нравится? ― едва заметно улыбается. ― Я не замолчу. Я всегда буду думать и говорить о тебе именно так. А если тебе надо ― заткни меня сам, ― плюёт последнее со злостью и насмехательством, продолжая вжиматься в дверь. — Заткнуть тебя? — дёргает уголком губ. — Хани, — приближается ещё сильнее, — если это буду делать я, то ты будешь ещё громче, — шепчет практически в губы, сжимая бедро Джисона. Banshee — Mos Elian Ему нужно держать себя в руках. Минхо — животное, которое не жалеет ни о чём содеянном даже сейчас. Для Джисона это просто прыжок в пропасть. Это просто последний шаг, который может буквально убить его. Медленно опустив взгляд на своё сжатое бедро, он обращает внимание на напряжённые пальцы, кисть и предплечье. Подняв голову, смотрит в карие и когда-то родные глаза. Минхо ― самое отвратительное, что было и продолжает существовать в его жизни. Минхо ― просто разрушающая субстанция в человеческом обличии. Минхо… Он для Джисона — всё. Всё плохое. Всё хорошее. Всё сексуальное. Всё желанное. Всё ненавистное. «Да и пошло оно нахуй». И, резко схватив Ли за шею, Хан прижимается к его губам своими, закрывая глаза. У него рушится всё внутри. У него сжимаются органы. У него отказывают конечности. Но Минхо кладёт свою руку на его талию, и Джисон понимает, что готов отдаваться этим рукам полностью. Ему больно так, что тело трясёт, а внутри всё горит. Но ему всё это желанно. Когда Минхо целует с напором. Когда оглаживает его всего. Когда нависает, вжимает, тихо стонет в поцелуй. Когда Ли проникает языком в его рот, Джисон уже не может сдерживаться, выпускает и свой, начиная ласкать влажную плоть, потираясь. Хан скользит пальцами по его напряжённой шее, медленно заползает под футболку и сжимает оголённые плечи. Сжимает полюбившуюся, бархатную, тёплую и родную кожу. Он помнит каждую выемку, каждую кость, родинку и шрам. И пальцы помнят ― почему уже выучено скользят по всему этому. Уже не выдержав, Минхо тихо рычит Хану в рот, а затем, обхватив парня за спину, перетаскивает его на свои колени, прижимая. — Ты — отвратительная мразь, — отрываясь от Ли, Джисон шепчет в его губы. — Но ты хочешь эту отвратительную мразь, — шепчет Хану в шею, а затем прижимается к ней губами, одновременно сжимая ягодицы парня до стона. Джисон, запрокинув голову, шумно выдыхает в потолок, чувствуя, как его собственный член уже упирается в живот Минхо. Ему не хватало этой крепкой хватки на своей заднице. Не хватало собственнических поцелуев, засосов и укусов на шее. ― Я тебя ненавижу, ― шепчет со стоном, когда Минхо ведёт языком и прикусывает ключицу. ― Сука, ― выдыхает, когда Ли тянет верхний край майки вниз и перехватывает сосок, прикусывая и втягивая. Для Джисона это просто конец. В этой тюремной жизни до полного разрушения ему не хватало лишь секса с бывшим, который и начал затягивать петлю на шее Хана. Правда, поцелуи Минхо намного приятнее тугой верёвки, поэтому Джисон наслаждается, даже не думая о побеге. Ли, стащив с себя Хана, снова усаживает того рядом и смотрит в полупьяные глаза. Алкоголя там никакого, а вот возбуждения и наслаждения хоть отбавляй. — Раздевайся, — шепчет с ухмылкой, облизывая губы. Джисон раздевался. Бездумно, послушно, быстро. Не помнит, как снимал майку, ботинки, джинсы и бельё. Ничего не помнит, потому что всё это время смотрел на Минхо. На его оголённую спину, на широкие плечи, которые Хан любил целовать. На бёдра, ставшие ещё шире за эти три года. На торс со шрамом, который Джисон любил трогать и также целовать. И на член, которым Ли всегда вытрахивал из Джисона всё, что только можно. После которого Хан не мог сидеть, а иногда даже ходить. Который вбивался в его глотку или задницу. «И который вбивался в кого-то другого». На этой мысли Джисон прикрывает глаза, чувствуя невероятно сильный укол в самое сердце. Это осознание было пиздец каким больным. Это стало настолько неприятно, что аж затошнило. Но он не остановился и не заставил прекратить его. Он почувствовал злость и обиду и именно из-за этого нагло сел на своё законное место ― на оголённые бедра Минхо ― и вжался в губы, начиная терзать их, словно в последний раз. Это, по сути, и был их последний раз, но в этот поцелуй Джисон вкладывал всю свою боль, злость и разочарование. У него и так в жизни всё идет по пизде, а Минхо сегодня лишь добавил. Минхо ― ублюдок, которого стоит убить. В нём нет ни капли совести, сострадания и любви. Он просто животное. И Джисон говорит об этом. Он кричит, кусая нижнюю губу. Он буквально орёт во всё горло, сжимая чужие плечи со всей силы. Он молит, выстанывая, когда Ли пересаживает его на сиденье и нависает сверху. — Как же я скучал по этому, — шепчет Минхо, выцеловывая напряжённый торс. — Редкостный гандон, — стонет, смотря на пепельную макушку, спускающуюся всё ниже и ниже. — Которого ты хочешь, — отвечает, не поднимая головы, и ставит засос около тазовой кости. — Пошёл ты нахуй, — запрокидывает голову, прикрывая глаза и вытягивая одну ногу на сидении, а вторую отставляя на пол. Минхо лишь усмехается на эти слова, а затем, обхватив влажный член Хана, насаживается на него, начиная отсасывать. Джисон пребывает в эйфории, он стонет громче, наслаждаясь. Окно запотевает, машину начинает потряхивать из-за того, что Хан начинает двигать тазом в ответ, а Минхо скользит руками по бёдрам, сжимая. Минхо всегда хорошо сосал, и это у него не пропало. «Вероятно, сосал так же хорошо и остальным, сука», — навязчивые мысли просто не отпускают, из-за чего Хан снова злится. Грубо схватив парня за волосы, он начинает насаживать его на свой член, делая это с каждым разом всё грубее. Он получает удовольствие, выпускает гнев и обиду, выплёскивает эмоции, а Минхо наслаждается, давясь чужим членом, по которому текут то слюни, то смазка. Когда Ли начинает стонать, пуская вибрации по члену, Джисон чувствует ещё большее возбуждение, из-за чего ощущает, что это начинает переступать его злость. Ему нужно продолжать злиться и выпускать всё это. Нужно хоть как-то выпускать эмоции. Но Минхо… Он снова всё портит. Снова тянет в свои сети, снова манит к себе, снова окольцовывает шею, возбуждая и заставляя отдаться — Сука! — рычит Джисон, почти крича, и отпускает голову парня. Минхо, поднявшись, ставит одно колено между ног Хана, второй ногой упирается в пол, а сам кладёт руки на стекло и сиденье. Приблизившись к лицу парня, он, довольно ухмыляясь, шепчет: — Наигрался? Джисон, медленно повернув к нему голову, смотрит в карие блестящие глаза со всей ненавистью, которая у него только может быть. Получается, Минхо прекрасно понимал все эти порывы. Он знал, он позволял, он поддавался, но даже сейчас он не торопится извиниться или хотя бы признать вину нормально. — Ты просто выблядок, — рычит в губы. — И навсегда — твой, — шепчет с улыбкой. И снова, сев на сиденье, тащит Хана на себя, и снова, схватив его за ягодицы, смотрит вверх, видя в чужих глазах обиду и боль. Продолжая смотреть на парня, Минхо медленно скользит пальцами по его половинкам, а затем, подобравшись к колечку мышц, осторожно надавливает, не проникая. На это действие Джисон рефлекторно прикрывает глаза и хмурит брови, тихо выдыхая. — Моему Хани не хватало этого, да? — шепчет нежно, целуя грудь. — Завались, — шикает, не открывая глаз, и начинает качать задом, потираясь о его пальцы. Достав смазку из кармана сиденья, Минхо наливает себе на пальцы совсем небольшое количество, а затем снова подставляет их к мышцам, из-за чего Джисон шипит, сжимая его плечи. — Тише, — шепчет. — Потерпи, малыш, — продолжает выцеловывать, одновременно с тем массируя дырочку. Джисону и приятно, и больно. Он возбуждён, он желает Минхо, он просто хочет сесть на него и вновь поцеловать, обнять и почувствовать его руки на себе. Но ему так больно. Эти слова не для него. Они звучат в его адрес, но не предназначаются. Минхо больше не может говорить этих слов, а Джисон не может их слышать, пусть и очень хочет. Это просто смесь эмоций, которая сводит его с ума. Когда в Хана проходит один палец, он жмурится, выдыхая в потолок. — Я скучал, — а Минхо целует его ключицы. Когда проникает два пальца после растяжки первого, Джисон закусывает губу, опуская голову и смотря на светлую макушку. — Ты самое сексуальное, что было в моей жизни, — а Минхо кусает за кожу груди. Когда Ли начинает растягивать и входить уже тремя пальцами, Джисон, прикрыв глаза, начинает тихо стонать, прикрывая глаза и обвивая его шею. — Твои руки — самое правильное, что было на мне, — а Минхо, ластясь к чужим ладоням, поднимает взгляд и смотрит на поднятую голову и дёргающийся кадык. Как только Хан уже самостоятельно начал насаживаться на пальцы, Минхо, уже не выдерживая, вытащил все три и потянулся к своему члену. Смазки явно маловато, чтобы сделать его достаточно влажным, но ему было важно прикоснуться к себе хотя бы на немного. В момент, когда Джисон ощутил горячую, твёрдую головку, прикасающуюся к его дырочке, он резко привстал и недовольно посмотрел на Ли. — Не смей пихать в меня свой член без «защиты», когда он побывал в ёбаном десятке людей. Минхо на это ничего не отвечает. Лишь смотрит в ответ, сглатывая. Стиснув челюсти, он тянется к тому же кармашку и достаёт пачку презервативов. Опершись лбом о бицепс Джисона, Ли на ощупь открывает пакетик и надевает резинку на член, а затем, налив смазку на руку, проводит по нему пару раз. Снова подняв голову, он, продолжая смотреть Хану в глаза, медленно ведёт руками по талии, тазовым костям и бёдрам, а затем начинает медленно нажимать, косвенно прося Джисона сесть. Когда Хан опускается, постепенно пронося в себя член, он жмурится, шипя и сжимая шею Ли, а Минхо смотрит на него опьянённо, не сводя глаз. Когда Джисон полностью садится, выдыхая, он поднимает на него взгляд, смотря то ли с разочарованием, то ли с ненавистью, то ли вообще как-то спутанно, в чём не разбирается уже и сам. — Ты тоже скучал, — шепчет Минхо, жалея парня по спине. — Я ненавидел, — смотрит в карие глаза. — И до сих пор… — Мой Хани, — перебивает Ли, обнимая парня — сильнее обхватывает его руками и прикасается щекой к груди. Джисону больно. Так сильно больно, что его голова и сердце готовы буквально лопнуть. Минхо так давно не обнимал его, так давно не говорил подобных слов. Джисону тоже хочется обнять, но он не делает ― не из-за Минхо, а скорее из-за самого себя. Положив руки на плечи парня и сжав кожу, юноша начинает двигаться, качая бёдрами и тазом, из-за чего Минхо отпускает его, откидывая голову на сиденье. На бёдрах и члене Ли ему всегда было хорошо. Сам Минхо большой ― во всех нужных местах ― и оттого ещё более сексуальный. Сидя сверху и качая задом, он видит, как по напряжённой шее текут капли пота, как сам Минхо, прикрыв глаза, еле заметно хмурится, и от этого Джисон возбуждается ещё сильнее. Положив руки на его лицо, Хан прижимается губами, начиная напористо целовать, чувствуя, как с каждым поцелуем Ли забирает всё на себя. Он вжимается сильнее, он кусает грубее, он начинает трахать. Шире расставив ноги, Минхо начинает вбиваться в парня, слыша его всхлипы и краткие стоны, и сжимает его ягодицы ещё сильнее. — Ты просто невозможный, — шепчет в губы, быстро дыша и продолжая входить. — Ты тоже, но в другом смысле. Заведя руки назад и перехватив ладони Ли, Джисон выпрямляется и начинает насаживаться на парня в такт его движений, из-за чего машина начинает трястись ещё сильнее, а стоны становятся лишь громче и чаще. Минхо уже чувствует, что готов кончать, когда смотрит на вытянутый торс, подтянутую грудь и заведённые назад руки. Джисону хочется прикоснуться к себе и подрочить. Ему хорошо на Минхо и с Минхо. Но с ним ему и плохо. Смотря в потолок и продолжая насаживаться, Хан забирает свою руку и всё же переносит её вперёд, беря свой член. Забрав и вторую руку и положив её на сиденье, он опускает голову, переводит взгляд в карие глаза и начинает дрочить, чувствуя его руки на своей талии. Минхо трахает, смотря на него, Джисон дрочит, прожигая взглядом и желая сжечь. Когда парень чувствует, что уже кончает, он грубо впивается во влажные и пухлые губы, изливаясь на торс Ли, а Минхо, в свою очередь, с силой обняв Хана, начинает вбиваться в него. Джисон стонет и всхлипывает, держась за его плечи, а Минхо тяжело дышит, упираясь лбом в ключицы. Он кончает в презерватив, не снимая с себя парня. Он обнимает крепче. Он целует в шею, в губы, в грудь. Он стонет на всю машину, оглаживая лопатки, талию и бёдра. А Джисону хочется буквально реветь. Они получили разрядку, доставили друг другу удовольствие, но Хан понимает, что теперь это ― конец. Никакой совместной поездки домой, никаких поцелуев перед дверью в квартиру, никакого Минхо. Сев на сиденье рядом с Ли, Джисон достаёт из кармана второго сиденья влажные салфетки ― их Минхо обычно клал ещё в свою старую машину. Вытерев торс и выкинув салфетки через окно, парень начинает одеваться, что делает и Ли. Всё происходит в молчании, всё делается, словно в пьяном или сонном состоянии, когда ты ничего не понимаешь и ни о чём не думаешь. Когда Минхо всё же снимает блокировку с дверей, Джисон буквально вываливается из машины, закрывая за собой. Опершись о заднюю дверь и сложив руки на груди, он выдыхает, смотря то на звёздное небо, то на тёмный лес. Он слышит, как закрывается дверь, слышит шаги и видит боковым зрением, как он становится рядом. — Замёрзнешь, — звучит спокойное слева. — Какая тебе разница? — задает скорее риторический вопрос, хмыкая и вздыхая. Минхо не отвечает. Значит, никакой. Джисону больно. Сильно и противно больно. Он дрожит, но очень сомневается, что это из-за холода. Заметив краем глаза, как Минхо подкуривает сигарету, парень протягивает два пальца. — Одолжи. — Ты не куришь. — Я не курил три года назад, поэтому одолжи. Он требует, а не просит. И он имеет на это полное право ― даже Минхо это понимает. Почувствовав, а затем и увидев, как в его пальцы вкладывается толстая сигарета, он зажимает фильтр меж зубов и слегка наклоняется, дожидаясь, когда Ли поднесёт зажигалку. Сделав первую, вторую и третью затяжку, Джисон чувствует совсем крохотное, но облегчение. Стоя и куря в молчании, они смотрят то на лес, находящийся перед ними, то на небо, то на озеро, что было с левой стороны и в чью сторону была повернута машина. — Я не мог не поехать к тебе, — звучит тихое и спокойное. — А жаль, — усмехается, затягиваясь. — Я скучал по всему тебе. — Я знаю. Успел услышать это десятки раз. — А ты — нет? — замечает, как Минхо поворачивает голову в его сторону. Джисон не знает, как ответить на этот вопрос. Хотя, наверное, в глубине души он всё знает, но, жалея остатки своей нервной системы, отказывается признаваться в этом в открытую. Он ненавидит, но он скучает всегда. Даже когда Минхо обнимал его около десяти минут назад ― он скучал. Минхо говорил об этом, а Джисон чувствовал. Минхо, вероятно и почти точно, сейчас врёт, а Джисон просто молчит, чтобы не выносить правду. — По такому, как ты, нельзя скучать. — Но ведь скучается? «Скучается». Джисон опускает голову, облизывая губы, бросает окурок на землю и, притушив его кроссовкой, открывает дверь машины. Достав свою толстовку, он надевает её, уже плюя на запах и всё ещё небольшую влажность, и достаёт телефон. — Что ты делаешь? — Ли подходит ближе, а у Хана сердце замирает. Он держит телефон, но пальцы немеют, начиная предательски дрожать. Минхо для него, как наркотик ― Хан понимает, что это плохо и больно, но его всё равно тянет на это. Он старается бежать и не думать, но всё равно подпускает к себе, а потом стоит и не дышит, пребывая в раздумьях. — Вызываю такси, — сглатывает, открывая приложение. — Я отвез… ― Нет, ― прерывает, поднимая голову. ― Ты не отвезёшь. И я не поеду с тобой. То, что было сейчас, было ошибкой, так что больше такого не повторится. Ты ― кусок мерзкого дерьма, который изменил мне. И ты даже не раскаиваешься, даже не извиняешься хотя бы ради приличия. — А есть ли в этом смысл? — усмехается, смотря на парня. — Что? — хмурится Джисон. — Я обосрался очень хорошо и сильно, и есть ли смысл в извинениях на такой поступок? Тебе станет легче от этого? Если даже станет, то изменится ли от этого что-то? Ты перестанешь злиться, оскорблять и ненавидеть? Ты перестанешь думать и жалеть о наших отношениях? Ты вообще перестанешь делать что-либо, если я извинюсь? Тебе станет немножечко легче? Джисону противно понимать, что слова Минхо ― правильны и правдивы. Он ждал извинений, он хотел их и желал, но… Но действительно ― что изменится от их наличия? Да, ему станет немного легче ― как и сказал Минхо ― но, а дальше что? Все чувства, испытываемые к Ли сейчас, останутся такими. От ненависти до любви и от любви до ненависти ― и так по кругу. Ничего не изменят эти чёртовы извинения. Это просто бесконечный Адский круг. Опустив голову, Хан вздыхает. Он не может больше разговаривать с ним. Ему хочется остаться с Минхо, но хочется остаться с тем, кто ему не изменял. Перед ним стоит тот же самый парень, но от того любимого Минхо осталась лишь половина, вторая же напичкана дерьмом, изменами и болью. И только из-за этой второй половины Джисон останавливается, заботясь о себе хотя бы немного. Находя ту утерянную каплю ценности к себе, как к человеку. Посмотрев в телефон, он видит, что такси уже подъезжает. Подняв голову и ещё раз посмотрев на Ли, он сглатывает, сжимая челюсти. — Больше не смей подходить ко мне. — Я не могу обещать этого, — шепчет. И Джисон не отвечает. Просто разворачивается, садится в такси и уезжает. Завтра он снова проснётся перед сумерками, приготовит себе поесть, посмотрит какое-то шоу на старом телевизоре и ляжет спать. Может быть, в воскресенье к нему придёт осознание того, что в своей жизни пора что-то менять и подниматься на ноги. А может, в воскресенье он проснётся, выпьет кофе, поднимается на крышу и прыгнет с неё. Чёрт его знает. Адский круг может быть бесконечным, было бы желание его разорвать. ОТ ЗЕМЛИ ДО ЛУНЫ — Aflapoid, heroinsickkk
