Ну и чего ты теперь стоишь?

Осеннее солнце печёт на удивление сильно, светит ярко и горячо. Нечаева беззаветно подставляет его лучам бледное осунувшееся лицо и складывает потрескавшиеся губы в какой-то жалкой пародии на улыбку – слишком безжизненной, беспомощной, вялой. Сама Ксюша выглядит точно так же, стоя на выщербленном крыльце лечебницы, где провела не меньше десятка лет по собственным ощущением и всего полтора месяца по бумагам. Выглядит безжизненной, беспомощной, вялой. Тихомиров нагоняет её быстрыми обрывистыми шагами – бежит следом с дорожной сумкой, в которой скрупулёзно уложены немногочисленные пожитки бывшей заместительницы министра. Точнее та часть её пожитков, какую позволили взять с собой. Женя ободряюще обнимает Ксюшу за плечи, гладит ласково, успокаивающе, как никто другой не погладит. Он довольно улыбается ей, будто гордится тем фактом, что самолично забирает Нечаеву из лечебницы. Она приподнимает уголки губ в ответном жесте. Более сдержанно, устало, измученно, однако нисколько не натянуто. В её понимании Тихомиров действительно заслуживает улыбки. Улыбки настолько искренней, на какую у неё только хватит сил. – Домой? – бодро интересуется Женя. Звучит скорее как утверждение, будто других вариантов и вовсе не может существовать. Потому, когда Ксения неожиданно возражает, его искреннее удивление в своей экспрессивности ощущается театральным. Ксюша усмехается, глядя на по-детски открытое лицо Жени с подлетевшими вверх бровями, от чего тот стал походить на состарившегося младенца. Когда надбровные дуги Тихомирова почти достигают края его волос, Нечаева вовсе заливается хохотом. Она хохочет от всей своей уставшей души, почти что сложившись пополам, и, вероятно, полетела бы лицом вниз, если бы Женя не сжимал её плечи. Женщина доверчиво утыкается в грудь приятеля, сжимает худыми пальцами его серый свитер, Женя понимающе гладит её по волосам. Возможно, подумывая "ещё больше двинулась", а возможно не думая ни о чём. – Так куда тебя везти, Ксень? – спрашивает Женя застенчиво, чуть смущённый внезапный порывом нежности от Нечаевой. Ксения отстраняется, теперь смотрит на него несколько растерянно, но по-прежнему весело, будто Женя спросил что-то смешное. – Не знаю. Домой не хочу... Ты Скворцову уволил? – Нет, – виновато отвечает министр, потупив взгляд. – Уволю! – уверяет он тут же. – Как только на тебя документы сделают, выпну эту Скворцову! Ксюша не верит и верит одновременно, безэмоционально кивает, прячет руки в карманы пальто. – Тогда в МПП тоже не хочу. Давай пройдёмся, давно воздухом не дышала. Этим душевным московским воздухом! – Ксень… – пробует перебить её Тихомиров, вмиг сделавшийся мрачным и виноватым. – А солнце сегодня какое! Ну совсем не ноябрьское, скажи? Тёплое, яркое, почти летнее… Будто встречает! – Ксюша! – Женя неожиданно повышает голос, от чего Ксюша невольно вздрагивает. Заметив такую реакцию, он становится ещё более виноватым, нервно теребит в пальцах ручки сумки, которую чертовски хочется швырнуть в землю, чтобы сгрести Нечаеву в охапку и уберечь. Хотя уберечь её Женя не сумел и уже вряд ли когда-нибудь сумеет. – Ксюша… – говорит он тише, взволнованнее, – По поводу министерства… Ксюша хмыкает, кусает и без того истерзанную губу, заканчивает мысль за Тихомирова. – Назад меня не возьмут? – Возьмут! – тут же возражает мужчина, как всегда уверенно и воодушевлённо, как фанатики вещают о боге. – Обязательно возьмут, Ксень! Но не замом, а кем-нибудь… В аналитику хочешь? В аналитику, Ксень! Глаза Нечаевой недобро сужаются. Она копошится в кармане, надеется найти Jull, но на дне покоится только горстка мелочи. – Я теперь твой енот? – уточняет медленно, вкрадчиво. Вопрос весьма риторический, но Женя нарочито нахмуривается, недоумевает. – Ну почему енот… Мешки под глазами не навсегда, – пожимает плечами Тихомиров, и Нечаевой хочется его задушить. – Да с аналитическим отделом дрессированный енот справится! – в сердцах восклицает Ксюша, взмахивая руками. Её пальцы разжимаются в воздухе, мелочь, найденная в карманах, осыпается на крыльцо и бодро катится во все стороны, в то время как по лицу женщины скатываются крупные градины отчаянных слёз. – Я енот? Столько я теперь стою? Тихомиров молчит, снова по-детски тупит взгляд и теребит сумку. Обнять Ксюшу хочется ещё больше, но теперь это делать страшно. Подняв на неё глаза, Женя осторожно касается напряжённого подрагивающего плеча и подталкивает Нечаеву в сторону машины. – Пойдём сядем. И от любопытных укроемся. Пойдём. Ксения позволяет увести себя прочь с крыльца, прочь из этого проклятого места, ненадолго ставшего для неё чем-то гораздо хуже тюрьмы, сумы и вообще всего вместе взятого. Спускаясь на уложенную плиткой дорожку, ведущую к воротам лечебницы, она наступает на собственную монетку, морщится, на секунду думает о покупке новых ботинок, но затем снова ныряет в пучину свалившегося на неё отчаяния и, прижавшись к Тихомирову, всхлипывает. «Ну и чего ты теперь стоишь?» – звучит в голове Нечаевой, пока Женя с присущим ему воодушевлением рисует ей блестящие перспективы. Звучит это, почему-то, полузабытым для неё голосом отца, пропитанным желчью пренебрежения. Голосом затхлости и забвения. – На Площадь меня вези, – выдаёт Ксения вне контекста. Тихомиров вновь удивляется, однако не решается спрашивать и спорить. Он замолкает, кивает водителю. Едут молча. Слёзы на щеках уже высохли, оставили после себя лишь дорожки, солёные липкие и постыдные. Пока за окном мелькает отчего-то не рухнувшая без неё Москва, Ксюша протирает лицо, наносит на губы излюбленную помаду, старается в кротчайшие сроки сделаться той Нечаевой, которой её запомнили. Той, какую помнила Z, разглядевшая невесть что и взявшаяся это взращивать. Как-то неверно взявшаяся. – Вещи мои в квартиру закинь, пожалуйста, – говорит Ксюша Жене, когда намеревается покинуть машину. – Ключи под коврик засунь, они никому не всрались. Кстати, а записки мои вы… – Сожгли, – коротко кивает министр. Ксения кивает в ответ. Вновь оказавшись в вылизанном здании «Площади», Нечаева чуть поёжилась, испытала «клаустрофобию наоборот». Её сознание сжалось до эпсилона, она даже не сумела припомнить слово. И не сумела подобрать слов, чтобы проскользнуть через проходную. Дрожащие пальцы выудили из кармана телефон, заботливо заряженный Тихомировым, принялись отчаянно набирать злосчастное смс, попадая по буквам через раз. «Скажи, чтобы меня пропустили» – отправилось к получателю, прямиком на мобильный Z, которую Ксении оставалось верно и преданно дожидаться в коридоре. Как чёртовому еноту. «Ну и чего ты теперь стоишь?» – мерзко жужжало на подкорке. Нечаева в тайне ожидала услышать это в реальности. Услышать от Z, вопреки всему, отчасти заменившей ей фигуру старшей сестры, коей у Ксюши никогда не было. Родители были. Сказали бы. Однозначно процедили бы что-то в этом роде. – Ну и чего ты там стоишь? – доносится в её адрес. Ксюша вздрагивает. Слишком глубоко ушедшая в свои мысли, она не сразу возвращается к реальности, долго фокусируется на фигуре ангела, спустившегося к ней с третьего этажа, долго смакует этот сладкий голос и тон. Очень обнадёживающий. Сегодня Z в белом, как знамение. А Ксюша почти в отчаянии – как всегда. – Пропустите, это ко мне, – говорит Z непривычным голосом босса, совсем не сладким, а пробирающим до самых костей. Так Ксюше нравится даже больше. А ещё больше ей приходится по душе сконфуженное лицо охранника, вжавшаяся в широкие плечи лысая голова, побагровевшие от напряжения уши. Уголки губ Нечаевой невольно приподнимаются в довольной ухмылке, теперь не вымученной, и Z, уловив настрой визитёрки, тем же грозным голосом добавляет: – В лицо запомни и братству своему обрисуй, она теперь здесь работает. Последнему Ксения искренне удивляется, на мгновение теряет дар речи и пробует отыскать в высказывании непрямые смыслы или же уловить насмешку. Однако Z бескомпромиссна, серьёзна. Тонкая рука в белой блузке сначала словно тянется к Ксюше, а затем небрежно указывает на лестницу, подзывает. Z поднимается по ступенькам, Нечаева бросается следом. – Это шутка какая-то? – спрашивает полушёпотом, поравнявшись со своим белоснежным ангелом. – Отнюдь, – с улыбкой выдаёт Z. – Теперь под боком у меня будешь, на Площади, чтобы больше не пропадала. – И кем же? – ехидно уточняет Нечаева, невольно закатывая глаза, словно с ней говорит не Z, а странный дядя с детской площадки, обещающий конфеты и колу. Ксюша сама удивляется своей реакции, слишком неподходящей к ситуации. Кричит себе «это твой чёртов шанс снова чего-то стоить!», но с губ срываются только недоверчивые смешки. «Эта женщина, словно спустившаяся Мадонна, пришла к тебе прямо с небосвода и предлагает то, от чего отказываться нечестно. Нечестно, Ксюша! Нечестно! Всё это пиздецки нечестно! Скворцова эта и МПП… А вот Площадь! Сама Площадь плывёт к тебе прямо в руки, держит под руку! Под руку…» В немой перепалке с самой собой Ксюша с опозданием замечает, что идёт с безымянной богиней под руку, словно тоже невъебенно важна. И в этот момент она действительно чувствует себя важный. – Ты какой-то министр? Министр… ка? – наконец-то догадывается Нечаева и корит себя за то, что в каждую из их предыдущих встреч даже не помышляла спросить. Z тихо мягко смеётся. Самодовольно, но ласково. Она вскидывает острый подбородок, отвечает медленно, с удовольствием. – Не совсем. Бери выше, Ксюш. И псевдоним какой-нибудь дурацкий возьми. Может «Х», раз «Z» уже занято мной, а «Y» как-то слишком претенциозно. – Откуда ты… Тебя правда так называют? Я наобум подписала… – Ксюша немного тушуется. Z снова мягко смеётся. – В телефоне у тебя подсмотрела, – беззлобно ухмыляется женщина. – Меня здесь никак не называют. Ксюша снова недоверчиво косится на спутницу. Удивлённо приподнимает брови и наконец решается задать крутившийся на кончике языка вопрос, не дававший покоя долгие месяцы. – А зовут тебя?.. – Ты согласна со мной работать? – беззастенчиво парирует Z. – Если согласна, скажу. Но не здесь, а где потише… За кофе, коньяком, виски… Согласна? Ксюша молча кивает, точно зная, что Z смотрит на неё неотрывно. Они останавливаются у непримечательной двери без таблички, Z открывает её ключом и проходит в просторный кабинет, вероятно, свой. Нечаева ненадолго застывает в дверях, снова поддавшись навязчивому «ну и чего ты теперь стоишь?», на что по-прежнему не найден ответ. Ксюша молча наблюдает за тем, как Z вальяжно проходится по своим хоромам, небрежно бросает ключи на стол, картинно присаживается на край лакированной столешницы. Ловит себя на мысли, что эта женщина действительно выглядит как Мадонна. – А псевдоним всё-таки придумай. По имени звать больше не буду. Тебе какие зверюшки нравятся? – Еноты, – не задумываясь отвечает Ксения. Z усмехается, шёпотом произносит «е-но-тик», пробуя на вкус каждый слог. – Сгодится, – говорит с широкой улыбкой, непривычно искренней и весёлой. – Ну и чего стоишь? Проходи. Двери за собой закрывай. И за стол, енотик, садись, работу буду показывать.