Точка невозврата.

Когда ты сын немного помешанных на идеализме людей, со временем начинаешь жить по двум принципам. Во-первых, невозможно любить другого, не любя себя. А во-вторых, любить других — это, в конечном счете, всего лишь способ любить себя. Аксиома отпечаталась в сознании Зелкоз’за, впиталась в тело, душу, отражая все его поведением. Она дышала им. И когда в очередной раз парень проснулся с прерывистым дыханием, удушающим и дерущим горло, что-то пошло трещинами. Снова сон. Мечтательные грезы. Нет, состояние, при котором прерывается сознательная связь с внешним миром. Но прерывалось только разве что его адекватная жизнь. Потому что снова был он. Живое отражение ненавистного человека. Оно дышало. Говорило извечным укоряющим тоном, в котором сквозила мягкость. Под его проницательным взглядом Зелкоз’за коробило. Черт, он действительно сходит с ума. И даже не медленно, а слишком быстро, огромными шагами приближаясь к черной пропасти. Он видел Бродерика. Чертового Бродерика в своих чертовых снах! Парень отнял ладони от лица и, широко открыв глаза, оглядел кабинет, будто ожидал увидеть худую и неказистую фигуру на краю собственного стола. Салазар, все это слишком стремительно толкало его к краю. Он никогда не был эмоционален, каким-либо образом эта часть подсознания никогда не беспокоила его. Вся его жизнь была сплошным разочарованием, борьбой с собой, жестоким выживанием в идеализме собственной семьи. Одна недопустимая ошибка — и ты уже ничтожество. Грязь, прилипшая дождливым днём к ботинку. А Бродерик пах дождем. Мелкой моросью, приятно оседавшей на лице. Она медленно пропитывала волосы, одежду, всего его, подчиняя, ломая изнутри. Заставляя не просто существовать. Чувствовать. Бродерик заставлял его чувствовать. Испытывать эмоции, ощущать себя человеком, имеющим право на что-то подобное. И Зелкоз’з ненавидел его за это. Он провел рукой по волосам, словно пытаясь стряхнуть его запах. Но определенно это было глупостью, когда парень сидел буквально у него на виду, мелькая беспорядком на голове. Чёртово гнездо. Чертов Бродерик. Сны никогда не отличались ничем особенным, но была в них глубоко запрятанная красота. И заключалась естественно в одном человеке. Зелкоз’з уткнулся в белоснежный затылок чужих волос, переводя взгляд на выглядывающий профиль. Порой Бродерик приходил и садился на край кровати. Он до невозможности четко слышал звук его ровного дыхания среди ночного сквозняка и шелеста занавесок. Чужая рука взлетела вверх, а губы зашептали очередной вопрос. Парень повернулся ещё больше и взору Зелкоз’за предстали ровные пики ресниц и радужка голубых глаз, внимательно скользящих по доске. Иногда они стояли на коридорах школы: он и Бродерик, опирающийся на подоконник огромного окна, что лунный свет переливался в белоснежных локонах. И его глаза с интересом изучали чужое лицо. По спине предательски пробежала дрожь, когда они действительно смотрели на него. Не с интересом. С удивлением, граничащим с недовольством. Словно он делает что-то неприличное, разглядывая пуффендуйца. Неприличное. Чертчертчерт. Зелкоз’з отвернулся, захлопывая учебник и кривя губы. Парочка слизеринцев обернулась, но быстро потеряла интерес, возвращаясь к прерванной идиллии. Отвернись, идиот. Не дай бог, кто-нибудь заметит, что я смотрел на тебя. Не дай бог, я смотрел на тебя. До невозможности красивого. До дрожи в теле. До безумия. Звонок прозвенел одновременно с негромким стуком, когда Зелкоз’з с силой приложился головой о парту, чувствуя, как тупая боль медленно расползается по месту удара. На мгновение полегчало, но не на долго. — Ты хочешь растерять последние остатки ума? — зевнул Тенебрис, вскидывая брови и поднимаясь. Зелкоз’з готов был кивнуть, осознавая, что оставшийся час прожигал Бродерика взглядом, что парень мог увидеть там сочную дыру, когда вернулся бы в спальню. — От удара я потеряю лишь малую ее часть, — бросил слизеринец, поднимаясь следом и закидывая учебники в сумку. — А ты пострадал бы сильно, я думаю. — Удивлен, что ты ещё умеешь думать, — улыбнулся Тенебрис, направляясь к выходу. Ответ вертелся на языке, но едва Зелкоз’з открыл рот, голубые глаза оказались у него перед носом и недовольно прищурились. Нет, Салазар тебя подери. Нет, не сейчас, Мерлин, не сейчас. — Скажи, что ты пытался разглядеть на моей спине? — бархатный голос прошёлся по всем нервным окончаниям, заставляя остановиться, мать твою, замереть, как будто ему есть дело до того, чем так недоволен Бродерик. Раздражение. Презрение. Внутри моментально закипает от этого взгляда. Осуждающего, мать твою. Но больше из-за собственной слабости: хочется просто смотреть, тонуть, с каждым шагом погружаться глубже, вдыхать этот приглушённый запах дождя. — Ты не центр Вселенной, чтобы я мог даже взглянуть на тебя, — усмехнулся Зелкоз’з, скрещивая руки на груди. — Не то, что смотреть. Он растерянно смотрит в ответ. Видимо, весь час морально готовился к тому, чтобы задать этот вопрос. Это смешно, и Зелкоз’з действительно засмеялся, делая невероятное усилие, чтобы не продолжать жадно вдыхать этот запах, а обойти пуффендуйца и выйти из аудитории. — Зелкоз’з, объяснись! — Что за неожиданность? У кого-то прорезался голос, — демонстративно удивляется парень, потому что — О Мерлин он наизусть выучил каждый тон и тембр его голоса — это выглядело как почти крик. Бродерик почти кричал. — Прекрати этот спектакль, — устало вздыхает парень, тоже скрещивая руки на груди и делая неуверенный шаг ближе, вскидывая подбородок. — Актер из тебя никудышный. Поражен, как тебя терпят твои друзья. Невесомые капли коснулись его щеки, оставляя эфемерный влажный след. И мята. Освещающий запах мяты вперемешку с другими травами. Мать твою, он же просто тащится от природы. Зелкоз’з был бы не удивлен, если по вечерам он активно дрочит на учебники по травологии, выстанывая названия растений. — И это говорит мне тот, — Зелкоз’з поддался вперёд, накрутив чужую прядь волос на палец, и усмехнулся: — у кого их вообще нет. Бродерик был не дураком — понял намек. Его глаза показали это. Чистую, концентрированную ненависть, которая обожгла. Давай, злись, мать твою. Скажи уже наконец, что ты обо мне думаешь, чтобы я мог возненавидеть тебя по-настоящему. — Не смей. Говорить. О Цао Шен, — голос ровный, как и вытянутая в струнку спина. Холодный, ледяной. Внутренности скрутило, когда он вытащил собственную прядь волос из чужих пальцев и развернулся к выходу. Да пошел ты к черту. Сердце сжалось от раздражения и неожиданно нахлынувших воспоминаний. Мерлина ради, как он ненавидел эту способность Зелкоз’за превращать все проблемы в его проблемы! Как он ненавидел Зелкоз’за. Мало того, что ему по горло хватало навязчивых мыслей, словно выцарапанных на черепной коробке, выгравированных на каждом миллиметре его кожи. Ярко-красным. Как и цвет чужих глазах. Вот только удавалось отвлечься, на мгновение привыкнуть к назойливому гулу в голове, этот чертов слизеринец одной фразой заставлял его буквально трястись от возвращающихся воспоминаний. Бродерик в какой-то мере гордился своей выдержкой. При общении с Цао Шен он напоминал себе об этом все чаще и чаще, пока однажды к этому больше не было смысла возвращаться. Не к чему больше смысла возвращаться. Эмоции, чувства, абсолютно все будто выключили, погружая во тьму. Непроглядную, тягучую. С такой странной, граничащей с издевательством, медлительностью, когда он видел себя, рванувшего к озеру. Вода насмешливо была спокойна, заходясь слабой рябью. Кристаллически спокойна. Пока его разрывало на берегу на части, каждая из которых попеременно сгорала, возрождалась и пыталась дотянуться до покачивающихся волн у берега хотя бы кончиками пальцев. — Бродерик, Пенелопы ради, мы в Хогвартсе, что может случиться? Мы в Хогвартсе. Цао Шен, мать твою, мы в Хогвартсе, мы в школе волшебства. Конечно, здесь может произойти, что угодно. Но вода не отвечала, продолжая мерно покачиваться. Со стороны в сторону. Туда-сюда. Туда-сюда. И белоснежные волосы, испачканные в грязи, дрожали ей в такт, лезли в глаза, мешая всматриваться вдаль. За кромку казалось бы прозрачной воды. Со временем он свыкся. Нет, просто проглотил рвущуюся истерику, жгучее отчаяние и вину. Бродерик явственно чувствовал, как оно течет в крови, насквозь пропитывая все тело, каждую клеточку. И готово вырваться в любой момент, только дай волю. Он — наскоро собранный разбитый стакан, который простым Репаро уже не починить. Нужно заклинание посильнее. Например, невыносимо жгучий запах имбиря. Он снова ощутил его. Они стояли так близко, что сделай ещё шаг, Бродерик бы смог коснуться носом его щеки. Но единственное, что он смог — ощутить тягучий запах зелий, от которого хотелось чихнуть. И имбирь. Резкий, всепоглощающий. Необходимая замена воздуху. Он словно невесомо осел на волосах, потому что Бродерик вторично вдохнул, всё ещё чувствуя аромат вокруг себя. О Мерлин! Он сходит с ума. Хотя ему давно казалось, что уже некуда. Йонтас не сразу осознал, что почти бежит по коридору в сторону выхода к теплицам. Сумрак медленно поглощал его одинокую фигуру. Бродерику понадобилось время, чтобы успокоить сбившийся ритм сердца, и привыкнуть к темноте. Ноябрь давал о себе знать, когда на улице заметно похолодало, погружая здание в мрачную, пугающую атмосферу. Дожди хлестали по окнам, выбивая собственный, только им понятный ритм. И казалось, что Бродерик слышит в неравномерной дроби до дрожи знакомый голос. *** Утро четверга принесло с собой ещё одну порцию усталости и новую головную боль. — Все в порядке, профессор, — Бродерик занял свободное место, возвращая лицу непринуждённость. — Я думаю, что согласен. Привычный запах удобрений и растений действительно успокаивал, поэтому перспектива, предложенная деканом, сейчас не казалась такой ужасной. — Я осведомлена, Бродерик, что ты не владеешь никакими навыками, но твои друзья рекомендовали тебя, — профессор Стебель одним глазом просмотрела стопку пергамента: — но это на один матч. — Я очень надеюсь, что на один, — улыбнулся Бродерик, чувствуя облегчение, тихим вздохом сорвавшееся с губ декана. Это будет позором, но всего лишь на один раз. Волноваться нечему. И вернувшись в гостиную, был встречен радушным общим одобрением. Бродерик принял поздравления, будто бы не он берет метлу в руки только на уроках мадам Трюк и первым не свалится с нее, едва оторвётся от земли на полметра. Кажется, не он. Парень прикрыл глаза, теряя суть лекции мадам Стебель о правилах поведения в школе и ещё какую-то часть о нравственности и порядочности. Слизеринцы, видимо, в сотый раз устроили перепалку, пока преподавателя не было в аудитории. Точнее опять он с Зелкоз’зом. — Просто признайте, что победа у нас в кармане, — бросил кто-то. Превосходство так и сочилось в каждом слове. Йонтас мысленно слал это к черту, прокручивая в голове предложение мадам Стебель. Она души в нем не чаяла ещё с первого курса, когда тот ответил экзамен на твердую пять с плюсом. У декана сложно было не сдать, потому что того, кто с первого раза умудрялся не отличать бубонтюбер и мандрагору, отправляли до тех пор, пока человек не запоминал материал. И это было правильно. Точнее так считал только он и еще парочка пуффендуйцев, что оставались вместе с ним после уроков. Они не разговаривали, в молчании изучая каждый свой материал, но нахождение в кабинете каким-то образом сближало их. С Зелкоз’зом тоже. Что-то было в том, что они сидели напротив друг друга. Травология всегда была его любимым предметом, но теперь стала иметь новый оттенок симпатии. Не просто фаворит среди других. Желание увидеться, случайно замечать детали в повседневной жизни. Так Бродерик неожиданно осознал, что глаза у Зелкоз’за имеют необычный яркий карий цвет, в бликах свечей напоминающий красный. Как ягоды волшебной рябины. Бродерик вскинул брови, натыкаясь через плечо на взгляд Зелкоз’за, сверкающий неприкрытой насмешкой. — Слышал, вы взяли себе нового ловца, — обращался парень явно ко всем, но глаза изучали именно его. Внимательно. Медленно. Жадно, что у Бродерика задрожали руки. И Йонтас спрятал их под парту в надежде, что никто не заметит. — И задам встречный вопрос: Как вы собираетесь побеждать с этим? Бродерик резко ощутил на себе взгляды обоих факультетов. Но чувствовал лишь один единственный. На мгновение ему показалось будто брови Зелкоз’за нахмурились, а в глазах промелькнуло что-то похожее на беспокойство. Походу он единственный понимал, как профессионально Йонтас умеет держать метлу, что его кости спустя пару минут матча будут собирать по полю. Если он спит сейчас, то ему хотелось не просыпаться. — Матч ещё не начался, а ты уже хочешь выгнать меня с поля, — Бродерик вздохнул, сжимая дрожащие руки под столом. Пенелопы ради, чего он хочет добиться? Зелкоз’з не в первый раз оказывался прав. Но бил слишком болезненно по его недостаткам. А их у Бродерика оказалось немало. — Никому не хочется брать грех на душу, когда твой труп будут уносить с поля, — слизеринец театрально вздохнул, кивая в сторону капитана пуффедуйской команды. — Да и метлы нынче не дёшево стоят. — Мне кажется, кому-то не хочется рвать волосы, когда Слизерин окажется на последнем месте, — Бродерик не сразу осознал, что усмехается. Нагло, дерзко, чувствуя внутреннее удовлетворение, когда Зелкоз’з действительно растерялся. Пенелопы ради, он сам себя не узнавал, когда медленно встал, не отрывая глаз от чужого лица. — Надеюсь, в закромах вашей гостиной найдутся запасы огневиски, чтобы отметить нашу победу. Усмешка буквально украшала его, в обрамлении выбившихся из заколотых на затылке волос прядей. Хотелось содрать, срезать кожу с лица, чтобы выстирать этот взгляд с себя. Зелкоз’за с трудом сглотнул, чувствуя, что тут же готов схватить того за воротник рубашки, так чертовски небрежно растегнутой на пару пуговиц. Чтобы глубоко вздохнуть ставший таким необходимый запах мяты. С каких пор он стал таким? Салазар помоги, с каких пор Зелкоз’з видит его всегда и везде? — Да пошел ты нахер, — небрежно бросает кто-то из галерки, — сам будешь жрать свое дерьмо, когда в первую минуту бладжер собьёт тебя с метлы. Черно-золотые притихли, прожигая сказавшего взглядом, пока слизеринцы громко гоготали. Зелкоз’з сжал кулаки, ощущая злость, ревущую внутри. Бродерик публично унизил его при всех. Тишина. Бродерик усмехнулся, бросив ему вызов. Руки повторно задрожали, а внизу странно сворачивался клубок, подкидывая странные образы не того, к чему пытался прийти Зелкоз’з в своих логических рассуждениях. Нет, не то. Все не то. Бродерик не тот. Слизеринцы снова заржали, когда кто-то в очередной раз бросил оскорбление в сторону новоиспечённого ловца Пуффендуя. Вспышка ярости. Вот оно. Никто не имеет права напрямую оскорблять парня, потому что даже Зелкоз’з не может этого сделать. На счастье обоих факультетов, полтора часа быстро подошли к концу и эмоции, вызванные перепалкой, поутихли. Было почти приятно плотно закрыть за собой дверь, выскользнув из тёплого и сухого помещения, пропитанного запахом растений, концентратов и каких-то настоек. Свежий воздух, почти ледяной, сразу выдул лишние мысли из головы. Их было очень много: они наслаивались одна на одну, выстраивая неустойчивую башню, и упирались в одного единственного человека. Салазар его дери! Было действительно почти высшим уровнем наслаждения наконец ощутить древко метлы и квоффл в руках. Воздух свистел в ушах, заглушая не только чужой голос, заевший как виниловая пластинка, но и крики капитана, адресованные слабому звену их команды. — Кусок ты дерьма, ты, что, не видишь чужие ворота! Зелкоз’з перекинул мяч другому игроку, усаживаясь на метле поудобнее. Тенебрис сидел на трибуне в компании других слизеринцев и со скучающим видом следил за тренировкой. — Я уже думал, что наш малыш окажется прав, — усмехнулся он, вытягивая закинутые ноги на сиденье впереди. Зелкоз’з вскинул брови, растягивая ремни на перчатках. Волосы намокли от пота, и теперь холод ветра ощущался ещё явственнее. Мантия неприятно липла к телу, ощущалась как вторая кожа, которую хотелось смыть горячей водой. — Кого ты имеешь ввиду? Не Бродерика ли? — Тенебрис кивнул, поднимаясь с места и поправляя идеально выглаженную рубашку. — А он действительно горячая штучка, — крикнул кто-то, и Зелкоз’з обернулся, замечая взлетевшие метлы в воздух. Бродерик сидел неуверенно, до побеления пальцев сжимая спасительное древко. Губы были сжаты в тонкую полоску, а на лице ни кровинки. В глазах плескался страх. Ни следа от сегодняшней вспышки смелости. Обыкновенный Бродерик. Но, мать твою, по прежнему идеальный. Которого хотелось изучать по миллиметру бледной кожи, жадно вдыхать запах трав, оседающий на языке, ощутить чужой вкус на языке. — Интересно, каково ему будет, когда ты случайно попадешь ему квоффлом по голове, — капитан команды Слизерина похлопал его по плечу, вызывая новый приступ смеха. — Да больно жалко, — отозвался другой, стягивая пропотевшую майку через голову, — голова то красивая. — Я не трахаю все, что валяется, — брезгливо отозвался капитан, скривившись. — Хотя будь он девушкой, я бы может и попробовал. Зелкоз’з сжал зубы, не глядя запихивая вещи в сумку и направившись к выходу из раздевалки. — Ну чего ты притих? — прходящий мимо слизеринец похлопал его по спине, вынуждая ответить. — Он и девушкой будет все также уродлив, — бросил парень, кривя губы, — идите, ебите, если мозги вышибло бладжером. — Ну чего ты, — начал было капитан, но Зелкоз’з уже хлопнул дверью, почти вылетая из раздевалки. Он шел по коридору, слыша гулкие удары собственного сердца, приглушаемые лишь стуком туфель по каменному полу. Квиддич действительно спасал на время, но на время. Все остальные бесконечные, словно растянутые резиной, часы в голове варилась неоднородная каша. Закрой глаза и взору предстанет худощавая фигура. Мерлин, сколько в нем было всего! Начиная от неровно стриженных кончиков волос до угловатых плечей, от мягкой жертвенности себе во вред до удивительных вспышек гнева. И все это из-за него. Только ему, Зелкоз’зу, удавалось пронять пуффендуйца на такие эмоции, что смерть Изабеллы в сравнение не шла. Черт, Бродерик, снова ты. Поглощаешь все мои мысли, живёшь во мне, как у себя дома. А я позволяю тебе появляться перед сном, чтобы представить, на мгновение подумать, какими на вкус будут губы. Перед глазами мелькает насмешливая улыбка, она буквально отпечаталась на внутренней стороне век. Расплывалась, как его ключицы из-под ворота рубашки. Отрезвлял лишь черно-золотой галстук и имя. Ненадолго. Потому что, о Салазар, как же хотелось попробовать эти губы на вкус. Ощутить. Зелкоз’з всегда злился, когда тот, словно назло, прикусывал их, когда размышлял. Парень повторял за ним, пытаясь представить, как Бродерика скрутит от лёгкой боли. Но скручивало Зелкоз’за. К счастью, беспокойный вечер смешал назойливые мысли в одну кучу и, слава Мерлину, выкинул их подальше, позволяя насладиться компанией факультета. Ночью ему удалось заснуть сразу: усталость после постоянных тренировок пять дней в неделю скопилась в теле тяжёлым камнем. Свалила на кровать, выкрутила способность думать на ноль и вконец дала уснуть. И это была первая ночь, когда Зелкоз’з о нем не вспомнил. *** Понедельник принес с собой дождливое, серое утро. Неприятным бонусом очередная перепалка с пуффедуйцами, на защиту которых встали красно-золотые. Ненависть Слизерина и Гриффиндора всегда была привычкой. Сколько бы они не учились, это чувство пропитало каждого школьника, въелось под кожу, что, кажется, вскрой и она польется. Густая, тягучая и такая же горячая, как и парень перед ним. Запал исчез, словно его и не было. Черт, очень жаль. Зелкоз’зу очень даже понравилась эта сторона, необычная, весьма дерзкая, которая заставляла говорить ещё больше, чтобы видеть, как в глазах напротив загорается огонь. Огонь чистой ненависти. За завтраком и обедом он сидел тише воды, ниже травы, молча ковыряясь в своей тарелке. Зелкоз’з вытянул ноги и в упор не спускал с него глаз. На вопросы слизеринцев отвечал лишь каждый раз одинаково: «Придумываю, как получше скинуть его с метлы». Все смеялись, но внутри у парня закипало, едва он представлял, как капитан — загонщик команды — целенаправленно отправит бладжер в сторону и так с помощью Мерлина сидящего на метле Бродерика. И списывал все на нежелание потом тратить время на посещение мадам Помфри в его компании и лишние объяснения с мадам Стебель и профессором Снейпом. Хотя последний уж точно улыбнется уголками губ, когда ему расскажут эту историю. Почти весь Хогвартс надеялся, что к началу матча дождь прекратится, но, как назло, небо ещё плотнее затянули почти черные тучи и к середине дня они выжимали из себя море воды. Она стекала по огромным стёклам, пропитывала почву, делая из нее сплошную грязь, которая шлепала под ногами. — Я думаю, нам даже не стоит напрягаться, — начал капитан, когда вся команда собралась у выхода на поле. — Но не расслабляйтесь, никто из вас же не хочет лишний час мокнуть под дождем. Я особенно не желаю быть облезлой крысой. Зелкоз’з потуже затянул ремни на перчатках и поправил мантию. Все почти одновременно сели на метлы и вылетели на поле. Со свистком все смешалось в одну кучу, размываемое летящими в глаза каплями — Зелкоз’з отказался от очков, предпочитая собственное изобретение, которое действительно спасало, но не сильно. Рывок. Руки крепко сжимают квоффл. Метла ловко облетала соперников. Кольца выросли перед лицом слишком неожиданно. Гол. — Слизерин твердо идёт впереди, — крикнул диктор сквозь завесу дождя и трибуны повторно взревели. — Зелкоз’з сегодня в ударе. Парень улыбнулся, отсалютовав Слизерину, и было только слышно, как запищала женская часть факультета. И не только его факультета. Небольшой перерыв в пару минут, пока капитан Пуффендуя выяснял что-то с мадам Трюк, дал возможность найти взглядом Бродерика. Сердце треснуло по швам, когда их глаза встретились. В воздухе отчётливо зазвенела сталь, когда парень усмехнулся ему. Бродерик закатил глаза, отворачиваясь. Безумно прекрасен, даже когда вода стекает по завязанным в низкий хвост волосам на мантию. Короткие пряди небрежно прилипли к щекам в причудливых узорах. Это было чертовски слишком. Зелкоз’з оттолкнулся метлой, взлетая выше, на его уровень и кивнул в сторону сверкнувшего вдалеке снитча. Тот неожиданно вскинул руку со средним пальцем и медленно полетел в другую сторону. Зелкоз’з не понял, что объявляла мадам Трюк и диктор на поле. Не то чтобы не понял — не слышал. В ушах стоял шум. Бродерик облизнул влажные от дождя губы и рукавом мантии вытер лицо и шею, отбрасывая мокрые волосы назад. Зелкоз’з повторил жест и, словно, почувствовал вкус мяты на губах. Это обожгло внутренности похлеще огневиски. Мать твою, как же хотелось проследить языком стекающие капли на бледной шее. Бродерик бы выгнулся в пояснице, тихо застонал. — Зелкоз’з, черт! — Кто-то с силой ударил его ладонью в спину. — Проснись, игра идёт! — Одно очко Пуффендую! Кажется, они не намерены проигрывать. Черт, а вот это было хорошо. Улыбка растянула губы, едва парень заметил, как завизжали черно-золотые трибуны. Но желание играть в квиддич и дальше у него все равно не появилось. Руки скользили по мокрому древку. Буквально приклеились, до посинения. Но неожиданная смелость все равно позволила оторвать одну руку, чтобы послать Зелкоз’за куда подальше. Он слишком отвлекал. Бродерику всегда было достаточно того, чтобы наслаждаться со стороны, с трибун за тем, как ловко он ловит квоффл и закидывает его в кольцо, как убирает мокрые волосы с лица, как салютует всем. И в этот момент ему казалось, что этот жест адресуется только ему. Ему одному среди тысячи присутствующих на матчах. Но сейчас парню с такими титаническими усилиями приходилось отрывать собственный взгляд от летающей по полю фигуры. И при этом умудряться выискивать за завесой дождя золотой мячик с невероятной скоростью мечущийся то тут, то там. Что-то неожиданно резануло щеку, и Бродерик поморщился, повторно вцепившись в метлу. Вот оно. Он развернул метлу. Полетел следом. Чувствуя, как воздух вышибает лишние мысли. Как дождь смывает их. Как что-то, похожее на азарт, адреналин, мать твою, снитч почти у него в руках. Парень отцепляя одну руку, прижимается телом к древку и тянется вверх. Удар. Руки беспомощно цепляют воздух. И сила притяжения тянет его вниз. Вокруг все замирает, как и биение собственного сердца. Судорожный вздох. Удар. Дождь. Всеобъемлющий страх. Ужас, окунающий его в темноту. И крепкие руки на талии. — Черт возьми, прости, я, — горячее, рваное дыхание прямо в ухо. Бродерик от неожиданности дёргается вперёд, чувствуя волну мурашек по спине, но его с силой прижимают к себе. — Слава Мерлину, — шепчет он, чувствуя, как коротко стриженные волосы щекочут правую щеку. — Ты, — Зелкоз’з не убирает руку с его талии, но вдруг фыркает: — Будешь мне должен, я из-за тебя пропустил гол. Бродерик не дышит. Лёгкие настолько стянуло, что, кажется, они сейчас взорвутся. И перед глазами только мокрые ресницы и дергающийся кадык. — Кто вообще пустил такое убожество на поле, — ворчал Зелкоз’з, поворачивая метлу к мадам Трюк. Рука неприятно зачесалась. Только сейчас он услышал. Тишину. Звенящую тишину на поле. Удары дождя по деревянным трибунам. И трепет снитча в зажатой ладони. — Твою мать, — на выдохе произносит он, вздрагивая, когда рука Зелкоз’за случайно скользит под мантию, чтобы не дать ему упасть. — И… — разрывает тишину диктор, — это победа Пуффендуя! Трибуны заорали как ненормальные. Улыбка непроизвольно расцвела на лице. Он оттолкнулся от парня, спрыгивая на землю, и наконец полноценно вдыхая. Сырой воздух. Запах земли, хлюпающей под ботинками. Пота. Квиддича. Выигранного матча. И, слава Мерлину, это не имбирь. Острый, режущий аромат, оставленный отпечатком на его щеке. Даже сейчас, когда он почти полчаса пытался смыть с себя этот чертов образ. Вспотевший, мокрый, разгоряченный игрой. Крепкие руки на собственной талии. Дыхание, лезвием полоснувшее по коже. И стойкий, о Мерлин, запах имбиря. Гостиная Пуффендуя встретила его радостными поздравлениями, жала руку и наперебой предлагала продолжить сотрудничество. Но Бродерик тактично отказывался, больше не решаясь повторить смертельный полет в тридцати метрах от земли. — Это буквально удача, что ты успел словить снитч до того, как он запустил в тебя бладжер, — отозвался кто-то, разливая сливочное пиво по стаканам. Запустил бладжер. — Простите, что? — переспросил Йонтас, приподнимаясь в кресле. — Охотник Слизерина, Зелкоз’з отбил бладжер в тебя. Все были удивлены, как ему удалось не навредить тебе. Охотник Слизерина. — Он так помчался за тобой… Помчался за тобой. — У него было такое лицо, когда он мамашу в прошлом году хоронил. Бладжер. Помчался за тобой. — Эй, Йонтас, ты как? — кто-то легко ударил его по плечу, встряхнув. — Помчался за мной… Мокрые волосы, прилипшие ко лбу. Напряжённый взгляд карих, почти темных глаз. — Мне пора, простите, — парень взлетел по ступенькам в спальню. Полный дикого ужаса взгляд извинялся. Бродерик судорожно отыскал мантию-невидимку, закинул на сгиб руки и вылетел из гостиной. — Черт возьми, прости, я… Дыхание, как в первый раз, обожгло, что летящий по коридорам Бродерик дернулся в сторону, как на поле. Прости. Прости, я… Он бежал по коридору, рассерженный, напуганный. Собранные заколкой волосы рассыпались по плечам, а полы мантии-невидимки норовили выскользнуть из влажных пальцев. Бежал, будто первые секунды осознания были единственно верными. И пока мысли ещё вертелись в голове, он должен был проверить. Проверить, один ли он сошел с ума. Один ли он чувствует жар в груди, когда карие глаза смотрят на него. Один ли он слишком изменился. Дверь поддалась, впуская его на лестничную площадку. Бесчисленное множество ступенек и холодное дыхание камня прямо в лицо. Застоялое, сырое и ледяное прикосновение, которое выбивало почву из-под ног. Парень на секунду замер, но поздно. Ноги зацепились, путаясь в невидимой преграде, на всей скорости впечатывая его в фигуру впереди. Знакомый запах имбиря просочился в лёгкие настолько мгновенно, что осознание, кого он встретил, ударило в голову быстрее, чем глаза самостоятельно увидели чужое лицо. Бродерик оттолкнулся от стены ладонью, не успевая подумать, и рванул вперёд. Лишь бы подальше, лишь бы дать возможность осознать. Подумать. Не чувствовать. Мантии-невидимка сползла, падая на пол. Пальцы неожиданно сомкнулись на локте, потянув на себя и впечатывая в стену. Так сильно и быстро, что волосы хлестнули по щекам. Выбивая воздух, заполняя лёгкие смертельным запахом, острым и режущим изнутри. Но таким отчаянно сладким, что Бродерик за секунду ощутил, что дышит им. Нуждается в нем. Он хотел задать возникшие вопросы, оскорбления. Буквально все, что накопилось в голове, что казалось будто она, как набухшая губка, лопнет и разлетится по каменным коридорам. Но дышал в приоткрытые губы напротив, чувствуя крепкие пальцы на предплечье. Чужая палочка с Люмосом заскакала по полу с приглушённым стуком, отражая дрожащие тени. И вконец фокусируя свет на глазах. Горящих, до невозможности красивых. Все в Зелкоз’зе было болезненно-красивым. Бродерик чувствовал, как сердце грохочет в глотке, но заставил себя открыть рот: — Объясни, что это было? — оба знали, что именно говорит парень. Не было нужды в конкретике. — Тебе, я смотрю, захотелось быть грудой костей, — Зелкоз’з слегка отстранился, словно ему тяжело было думать рядом, говорить. Существовать. Его лицо выглядело насмешливым. Но глаза жадно изучали, поглощали, пытались выжать каждое слово, которое вертелось на языке, но никак не обретало телесность. Бродерик с трудом заставил себя отвести взгляд, замечая растегнутую рубашку и развязанный, висящий двумя лентами галстук. — Вполне себе мне решать, — ровным тоном произнес пуффендуец и бросил многозначительный взгляд вниз: — У тебя, кажется, есть дела поважнее. Зелкоз’з не сразу сообразил, что имел ввиду Бродерик, прищурившись. Но недоумение слетело, как его и не бывало, когда осознание отразилось в его глазах. Бродерик попытался вырвать свою руку, но во мгновение ее вывернули, прижимая на уровне лица. Сердце ухнуло и покатилось по каменному полу, когда в свете Люмоса сверкнула чужая ухмылка. — О Бродерик… — протянул Зелкоз’з елейным голосом, который едва не сжёг ему внутренности. — Я даже не думал, что ты способен на такое. — Я рад, что ты ещё умеешь думать, — голос дрожал. Йонтас слышал, как он постепенно хрипнет под давлением чужих глаз. — Уж поверь, мне хватит ума додуматься до того, что скажет декан завтра на твое неожиданное ночное вторжение в подземелья, — Зелкоз’за смеялся, заставляя вжиматься в стену, чувствовать каждый позвонок. И сходил с ума. Да, окончательно сходил с ума. — Что случилось с твоими недавними словами, Зелкоз’з? Последняя попытка. — Какими ещё? — Что я не центр вселенной, что ты даже бы не взглянул на меня, — почти выплюнул, заставляя себя сделать шаг вперёд и утыкаясь рукой в грудь. Палец обожгло, едва он коснулся оголенного участка кожи. Зелкоз’з поддался назад, почти автоматически перехватывая вторую руку за запястье и чувствуя впившиеся неровности браслетов. Самодовольная улыбка. — Настолько задело нежную душу одинокого… — Нихрена, — перебил его Бродерик, дёргая рукой. Мерлина ради, мозг плавился заставляя говорить, что угодно, но не то, что должно было лететь с языка. Логически продуманное. — Я ничего другого и не ожидал. — О Йонтас, — предательская дрожь выдала его реакцию с головой, едва собственное имя сорвалось с чужих губ. — Я столько всего интересного могу тебе сказать. Черт, нет. — Например… О Мерлин, остановись, пожалуйста! Зелкоз’з впечатал вторую руку с правой стороны лица, мягко наклонился мимо растрёпанных волос, опаляя дыханием ушную раковину. — Ты же знаешь девушкам нравится, когда им говорят разные словечки, — на грани слышимости прошептал он, едва касаясь губами кончиков слегка заострённых ушей. Внутренности скрутило, выбивая тихий вздох. Судорожный, нервный. Щеки опалило колючим, жарким румянцем. — Хороший, горячий… мальчик. Его оглушил этот тон. Низкий, гудящий. Отозвавшийся настоящей сладостью в каждой косточке, невообразимой судорогой в животе. — Заткнись немедленно, Зелкоз’з. — У них точно также дрожит голос, — парень улыбнулся, из-за этого касаясь губами кожи. Бродерик прикрыл глаза, чувствуя, как начинает кружиться голова. — У них очень сексуальный голос. Такой, что хочется усадить их на стол, раздвинуть ноги. Йонтас, ты бы хотел оказаться на их месте? Да пошел ты нахрен! До него не сразу дошло, что обращаются именно к нему. — Никогда в жизни, — осипший хрип, еле слышный, почти сорвавшийся на тихий стон, когда Зелкоз’з коснулся губами кожи, проводя вниз, разрезая и будто прижигая. — Тогда почему ты так дрожишь? — Усмешка буквально отпечаталась на основании шеи. Бродерик зажмурился и перед глазами пошли круги. Он почувствовал будто весь он, воздух, коридор, абсолютно все пропахло имбирём. — Отойди сейчас же, — намеренно игнорируя вопрос, взмолился Бродерик, чувствуя, как ноги уже не держат, если бы не стоящий рядом Зелкоз’з. — А мне кажется, ты слишком нечестен со мной, — он выдохнул ему в ухо, слегка шевеля волосы, и Бродерик действительно сдался, тихо выстанывая. Твою мать. Это послужило отправной точкой. Гребаным пунктом невозврата. Потому что мята была везде, и мелькающие перед глазами губы, которые парень старательно прикусывал, сдерживая рваные выдохи, маячили добрые десятки минут. Дразнили и, мать твою, Зелкоз’з никогда не славился терпением. — Врать нехорошо, — прошептал Зелкоз’з прежде чем поцеловать. Как же он давно хотел его. Горячего. С холодными глазами. Этот контраст сводил с ума. Вырывал здравый смысл, расплавлял и подталкивал. Он был так не идеален в своей идеальности. Зелкоз’з мягко провел языком по нижней губе, прикусил, пытаясь почувствовать на вкус, поглотить. Внутри все трясло, как и парня под ним, которого едва держали ноги. Зелкоз’з непроизвольно отпустил чужую руку, которая тут же метнулась к его плечу, слабо отпихивая. Нет, пожалуйста, дай мне ещё время. Даймневремя. Ещё немного. Зелкоз’з слабо сжал чужое горло, заставляя запрокинуть голову. Биение сердца неровной дрожью ударило в ладонь, когда он сильнее сжал руку. Черт, этого слишком мало. — И ты говоришь мне, что не хочешь, — прошептал парень в губы и усмехнулся, когда Бродерик попытался дотянуться в ответ, слегка задыхаясь. — Заткнись уже, — прохрипел он, и даже у Зелкоз’за кругом пошла голова. Этот тембр отозвался в каждой клеточке, сотрясая все тело. Нетерпеливый, жаждущий. Из-за него. Для него. — Куда же подевалось твое хвалимое терпение? — издевается, проводя пальцами по губам. — На травологии ты так яро доказывал в первую очередь мне, — мягкий поцелуй, почти невесомый. — Доказывал, ха? — Бродерик усмехнулся в губы, хватаясь за чужое плечо и притягивая ближе. И обоим снесло крышу. Да, слава Пенелопе, он не один сходит с ума. И это определенно радовало. Радовало больше, чем первая победа Пуффендуя над Слизерином. Больше, чем осознание своих скрытых талантов. Больше, чем абсолютно все на свете. В его жизни. — Скажи, — Бродерику понадобилось огромное усилие воли, чтобы отстраниться, —ты же меня ненавидишь? — Да. Больше жизни, — рука на горле дрогнула. — Вот как. Опустошенность. Фальшь. Не то он хотел услышать. — Но ты же знаешь, как я люблю говорить не то, что думаю. Бродерик улыбнулся, мягко. Нежно, что опухшие губы болезненно отреагировали. — Конечно, знаю. И оба были рады, что дождь не слышно в темных коридорах подземелья. Только мята и имбирь.