Тихо и темно

В их спальне темно и тихо. Улица утопает в лунном свете, и тот холодными волнами накатывает сквозь приоткрытое окно, лаская обнажённые шеи и плечи. Энид больно на это смотреть, и она закрывает глаза, но всё равно видит несуществующие волны, вместо пены у которых белеют снежинки, и само это море лунное, и дно у него — чёрный нефрит. Ей кажется, что воздуха уже недостаточно, и что она тонет в отблесках света, и жжёт от них вовсе не лёгкие, а глаза. Слёз давно нет — от них только больнее, и от этого становится горько, как от морской воды. Энид тиха и мрачна, как их спальня, и печальна настолько, что тишина её почти звенит колокольчиком, после которого звуки не раздаются. Пальцы чувствуют солёную воду на самых кончиках, и не ту, что проливалась бы из глаз, но ту, что течёт из них в другой истории, отражённая в осколках никогда не бывших целыми зеркал. Оклер не спит, рассматривая потолок. На нём пляшут отблески света, и в них есть определённый порядок. Он существует во всём — в клетках на шахматной доске, в лучах снежинок, в последовательности букв и слов. На улице в лунном свете танцуют ледяные иглы, иногда достигая окна, и рассыпаются алмазной пылью. Краем глаза Оклер наблюдает, быть может даже любуется тем, как темноту прорезает свет и блеск. И тем, как мрачна и тиха несмотря на всё это комната. Оклер не любит лишний раз двигаться или говорить, а потому лишь вслушивается в дыхание — беззвучные мертворождённые всхлипы, тем не менее не знающие никаких границ или преград. Эта тишина, привычная и упорядоченная сама по себе, заставляет замирать даже сильнее, чем того требует здравый смысл. Есть в ней что-то хрупкое и вместе с тем абсолютно разрушительное. Она почти может представить цвет, присущий этим мыслям — часов, в которые никто не может уснуть. Но уснуть не может лишь тот, кто не спит, и это тоже кажется правильным и логичным. Закономерным, как смена дня и ночи, времён года и настроений. Грусть уступает место спокойствию, холод сменятся теплом, тревожные видения из высоких волн становятся водной гладью, больше похожей на зеркало. Ночь не всегда укрывает их меланхолией поверх одеяла, бывает даже, что та игрива и весела. Но Энид молчит, когда ей становится грустно, а Оклер молчит почти всегда. Сколько ни гаси свет и не задёргивай шторы, Энид никогда уже не станет достаточно темно, и та будет продолжать видеть то, что даже не существует, утопая в море без берегов. Но когда Энид решается об этом рассказать, Оклер никогда не может перестать её слушать, оставляет любые свои дела, и обращается во внимание. Холодное и колкое, но всё-таки. Бывает, что они веселятся от этого, и смех Энид звенит связкой ключей от сердца, в то время как шутки Оклер всё ещё похожи на шпильки. Бывает, что они не ложатся вовсе, играя в шахматы — у Энид потрясающее отсутствие стратегии на пару с умением находить фигуры на ощупь и придумать им потрясающие истории, а у Оклер достаточно терпения и интереса до знаний, чтобы играть вновь и вновь. В конце концов они всё равно окажутся и в постели… Бывает, что с ними оказывается и сон. Но именно эта ночь кажется мрачной несмотря на обилие света, страшной вопреки своей красоте. Но и тёплой невзирая на сквозняк, бросающий ледяные иглы. Оклер не любит двигаться и не любит прикосновения, но всё равно мягко привлекает к себе Энид, укрывая от излишней прохлады. Они обе об этом не говорят, и Оклер всё ещё иногда удивляет, как молчание Энид может быть таким громким и ощутимым, будто оно — поток слов, что невозможно перестать слушать. Энид, вероятно, ни капли не удивляет тишина в ответ, она её понимает и принимает. И пускай кожа Оклер холодна, прикосновения — редки и словно выточены из льда в своей застывающей красоте, Энид всё ещё приятно быть причиной, возвращающей на секунды к жизни. Холод не пугает, а лишь заставляет искать тепла. Губительные искры света — не больше, чем повод спрятаться. Энид выдыхает, и сон захлёстывает её волной. Утром на их берегу окно будет прикрыто и плотно зашторено, и Энид улыбнётся этой заботе, рассказывая о своих снах. Оклер, едва заметно прикрыв глаза, будет внимательно слушать.