Франция

      В помещении душно и пахнет потом, музыка бьет по голове и яркий свет слепит глаза. Тошнит. Я сглатываю вязкую и неприятную на вкус слюну и морщусь от вида пьяных людей, полуобнаженных стриптизеров и стриптизерш, от вида человеческой похоти и низменности. Хотя не мне их судить. За века своего существования я повидал немало и стрип-клуб не самое ужасное. Ужасно – это видеть людей, тратящих последние деньги на удовлетворение похоти. Даже жалко. У меня есть деньги, у меня есть дом, слуги, связи. Я могу рассуждать с такой точки зрения. Но они.. как я могу их винить за желание хотя бы на пять минут почувствовать тепло чужого тела? Жизнь по-настоящему сложная и жестокая штука. Я сам в этом убедился. Но мне повезло, если это можно назвать везением, я бессмертен. Я прожил не одну жизнь и у меня было время получить, накопить все это. Некоторым хватает одной жизни. Некоторым, как этим беднягам, одной жизни мало. Зачем я их оправдываю? Я размяк? Ужасно. Что сделали со мной годы? Где жажда крови и сражений? Мир удивительно изменился. Теперь я воюю по-другому, это не те же воны, что были тысячу лет назад, и даже не те, что в прошлом веке. Я устал. Мир и общество динамичны, меняются правила, устои, обычаи, меняется язык, но люди остаются те же. Алчные, пошлые, низкие, одухотворенные, мудрые, глупые, дорвавшиеся до власти, хотя не должны были и те, кого туда не допустили, как раз по причине излишней разумности. Люди те же. Они принижают и издеваются, они лгут и лицемерят, они считают себя выше других. Каждый считает себя выше. Но есть ли кто-то выше Бога? А есть ли вообще Бог? Почему он посмел допустить такое? Почему допустил нас – почти безмолвных созерцателей людских пороков, существ, что потакают прихоти правителя и своей собственной алчности больше, чем потребностям народа. Зачем мы нужны? Почему Он допустил войны, трагедии, смерти, несправедливость? Разве войны прошлого века были богоугодным деянием? Почему Он позволил этому свершиться? Хотя говорят: «Пути Господни неисповедимы». Верно, верно. Видимо все это нужно было для чего-то. Но чего? Люди забывают о трагедиях, стоит поколению уйти. Трагедия, будь она описана хоть в тысячах книг, повториться. Люди причиняют боль, люди страдают, умирают и часто не по своей воле, по воле того, кто сидит в кресле на верхушке власти. Эпохи меняются, меняются правила, люди остаются.       Я выхожу из клуба на улицу. Легче не становится. Воздух вязкий и плотный, со смесью запахов духов, пота, мусора, испражнений, сигарет, алкоголя. Голова кружится только сильнее. Я морщусь. Я бы соврал, если бы сказал, что ощущение было непривычным. Скорее наоборот. Настолько знакомым и понятным, что я отчетливо ощущаю каждый запах, четко вижу местность и чувствую себя лучше, чем если бы тошнота и головокружение не сопровождали меня сегодня. Века войн, выпивки и травм приучили к состоянию нестояния. Когда от травм скоро вырвет, когда от тяжести меча и доспехов хочется упасть, в них жарко и это не добавляет плюсов. Тебе плохо, но ты все равно дерешься и следует сохранять внимательность и концентрацию. Даже в ситуации с другими переменными это ощущение родное и желанное.       Я спотыкаюсь, охваченный эйфорией и воспоминаниями. Прислоняюсь к стене и чувствую, как ко мне подходит женщина, я это сразу понимаю: тонкие руки, духи и стук каблуков. Она засовывает руку в карман в поисках бумажника. Я перехватываю ее запястье и резко отдергиваю. Она больна. Темные круги под глазами, царапины на открытых участках кожи, которые явно не были обработаны и загноились, скрытая шея, с характерными следами удушения и полоска от веревки. Проститутка. Беременная. Я усмехаюсь       - Belle, - тяну я и глажу женщину по щеке. Она отшатывается, как от пощечины, и я вижу слезы на ее глазах. Ухожу. Она не стоит этого. Она и правда прекрасна в своем страдании, в своей трагедии, в своей ничтожности. Я честно надеюсь, что она покончит с собой. Или умрет в родах, или после не них, отдав своего ребенка туда, где о нем позаботятся. Красавица. Она будет прекрасна в муке своей смерти. Посиневшая кожа, гнилой запах разлагающейся плоти, мерзкий запах крови. Черви, мухи, тараканы, блохи – они начнут обживать мертвую плоть. И живую, если ребенка не спасут. Смерть ужасна ровно так же, как и жизнь.       Пигаль принимает меня в свои душные объятия. Я падаю, прислоняюсь затылком к каменному зданию и втягиваю зловонный воздух. Откашливаюсь. Горло режет от запахов и глаза слезятся. Мне плохо. Какое чудесное ощущение. Я уже очень давно думаю, что мне бы следовало кормить червей. Для собственного успокоения. Дышать тяжело. Глаза закрываются от головокружения и меня уносит в болезненную и неприятную дрему. Тошнит.       Когда я открываю глаза пахнет свежестью и только что постиранным постельным бельем. Нежусь в тепле постели. Голова прошла. Знакомые стены зеленого цвета. Англия. Усмехаюсь. Я в какой-то пижаме, вряд ли Артура, скорее Шотландии. Она пахнет им: виски, сигареты и мужской пот. Более сильный, чем, например, запах моего пота. Алистер всегда пах так, сколько я его знаю. Он сводит с ума. Пол холодит босые ноги. Я чувствую запах бекона и яичницы. Возможно, Артур не приготовит блюда французской кухни или кондитерские изделия (не все, по крайней мере), английский завтрак он делает отменно. Живот урчит.       - Bonjour, - говорю я. Англия молча кивает и ставит перед моим носом тарелку. Возвращаю кивок и принимаюсь молча есть, запивая чаем еду. Непривычно, но то, что нужно. Артур молчит. Он задумчиво сидит за столом и разглядывает стол, периодически хмурясь.       - Почему я здесь? – я не выдерживаю и интересуюсь. Англия поднимает взгляд и хмыкает       - Очевидно, потому что я тебя сюда приволок. Или тебе умственные способности окончательно отбило? Их и так было не много, но теперь мне даже страшно, что их совсем нет, - он привычно усмехается, изгибая губы в презрительном оскале. Ты одинок, Angleterre, так одинок. Как и мы все, мой маленький кролик. Даже если свиду это не так. Думаешь я не знаю о твоей зависти к моим друзьям? Друзьям ли? Разве Пруссия может быть моим другом? Мы столько воевали, мы ненавидели друг друга вплоть до 1947. Потом он перестал быть страной и тогда мы смогли «поладить». Дружба ли это? Нет. Он мне все также неприятен, как и раньше, равно как и я ему. Но мы терпим друг друга, иначе бы мы были совсем одни. Испания.. страна, которую я хотел сделать своей. Он, с натяжкой, может так называться, но я бы назвал его скорее самым вынужденным и близким собеседником. Не другом. Мы похожие и слишком разные одновременно. Он – страна страсти, я – страна любви. Вроде лишь нюанс, но это значительная пропасть. Настолько, что назвать его другом в полном смысле этого слова у меня язык не поворачивается. Ты раздражающий, Англия. Но именно ты забрал меня оттуда. Не кривляйся, прошу тебя. Не нужно выпускать шипы. Тебе было больно, нам всем тоже. Мне тоже было больно. Так давай не давить на старые раны. Ах.. я кажется понял. Защищаешься, Артур. Мой маленький кролик       — Это я понял, mon ami. Почему ты забрал меня к себе? – я продолжаю давить и вижу, будто наяву, как ты закрываешь себя еще одним рядом иголок. Ты отвечаешь: «Потому что, лягушатник! Я так решил! Мне не хотелось тащить тебя домой так, чтобы все это видели!». Ты лжешь. Ты сам понимаешь, что я это знаю. Что у тебя вышла просто ужасная ложь. Я нежно тебе улыбаюсь и шепчу: «Merci». Ты отшатываешься и мне внезапно хочется тебя обнять. Мой ежик, покрытый колючками. Мне не нужны твои слова, чтобы слышать все, что ты говоришь. Я понимаю тебя и ты это знаешь. Ты ненавидишь это. Ненавидишь то, как хорошо я тебя знаю. Твоя неумелая ложь выглядит жалко, для такой страны, как ты. Но сегодня тебе простительно. Я не стану заострять на этом внимание. Ты облегченно выдыхаешь и ненавдишь себя за это. Мой дорогой Артур.. Я доедаю и мою посуду, под твоим пристальным взглядом это кажется преступлением. Ты фыркаешь, а только улыбаюсь, умиляясь твоей реакции. Для меня ты всегда будешь тем маленьким мальчиком, которому просто страшно. Я все же обнимаю тебя и ты, хоть ежишься и шипишь, не особо сопротивляешься. Я чувствую, как ты вдыхаешь мой запах, морщишься, потому что запах Алистера перебивает его, а потом, смущенно, утыкаешься в мою шею носом. Бедный, умирающий Артур. Твое страдание прекрасно. Вся твоя жизнь – череда страха и страданий. Даже в бытность Империи. Ты жалок. И за это я тебя люблю. За то же самое ты любишь меня. Мы умираем вместе, страдаем вместе. Мы любим заставлять друг друга страдать, именно поэтому я чувствую, как мои колени подгибаются от чего-то, что ты подсыпал мне в еду. Тебе нравится смотреть на мое мертвое тело? Я был нужен тебе для экспериментов? Когда я проснусь в следующий раз, уставший после очередной смерти, я обязательно спрошу тебя об этом. И задушу. Ты будешь прекрасен с покрасневшим лицом, отчаянно хватающим воздух, синим следом от моих рук. Твой вздувшийся труп будет отравлять зловонием весь твой дом и ты обязательно захочешь снова убить меня в качестве мести. А потом я, как обычно, приду к тебе отдать долг. И так по кругу. А пока я только лечу на пол и больно ударяясь головой. Глаза закатывается и я чувствую, как останавливается мое сердце. Скоро увидимся, Англия. Тебе не нравится моя улыбка на губах, я это знаю, но ты миришься с этим. И с нетерпением ждешь моего следующего визита. Мазохист. Мазохисты. Это о нас. И нам это нравится