Остаться

Они едут и едут. Рваная череда проблескивающих фар, слепящих до слез в первые часы, теперь сливается в одну выцветшую до белого полосу, шероховатыми грубыми мазками тянущуюся вдоль черной стены леса. Сережа отстраненно катает в голове данные о травматическом расстройстве, состоянии аффекта и дериализации, следя за каплями, медленно прокладывающими себе путь по наружной стороне окна. Они хорошо видны, но совсем неощутимы. Как и лес, и огни, и все вокруг него. Пространство — нелепая декорация, оставленный после неудавшейся премьеры реквизит, хаотично раскиданный от досады, а он..... — Ты как там, не мерзнешь? Хриплое гарканье наполняет звоном тишину внутри, заставляет воздух в душном салоне почти визуально дребезжать и на мгновение, всего на миг он почти чувствует что-то, бесцветное и безвкусное смазывается, наполняется глубиной и тенями, глаза в отражении зеркала блестят во тьме, как дно колодца при полной луне, и... — Я нормально. Нормально. Собственный голос трескучим щебнем сыпется в уши, морем осколков забивается глубже, возвращая прежнее состояние не-живости своей неправильностью. Точно. Дериализация. Свой голос казался ему абсолютно чуждым не впервые, но так долго — это реально пугало, даже после всего, что произошло с ним, с ними, но Игорь твердо сказал "Да ты это. Теперь только ты. Слышишь?" крепко держа за плечи, почти вжимаясь лбом в стремлении внушить ему свою новоявленную веру. Он не знает, насколько потерянно тогда выглядел, голова шла кругом от кровопотери, отравления дымом и общей усталости, он все еще был частично оглушен после взрывов и падения в воду. Что бы не увидел тогда Игорь, это заставило его смягчиться. Сережа помнил его закопченое уставшее лицо с черными заломами бровей и поджатым ртом, помнил пыльные волосы, что ткнулись ему в щеку, когда тот резко наклонился, смыкаясь вокруг него в мягком захвате, помнил его грудной голос, повторяющий, что все теперь будет хорошо, и у него, раз жив, раз остался именно он. Игорь говорил и говорил, все неразборчивее и тише, вжимаясь лицом в плечо, словно всё это время копил в себе, будто и у него тоже наболело за год то недосказанное, что оставалось после каждой их мимолётной встречи, что обернулось всем этим кошмаром. Связало их несмотря ни на что. Это были объятия Он понял это, только после того, как они прекратились. Тепло и тяжесть покинули его, забрав с собой все другие ощущения. Оставляя вакуум осознания. Он смотрел из него на руку, что сжимает его черные пальцы, пока они идут через заросли на берегу, на лес вокруг — куций и серый. Смотрел и не чувствовал ничего. Когда машина наконец тормозит, становится понятно, что его уже много часов неощутимое тело просто безбожно затекло, да и обезболивающие, которым щедро накормил его Игорь, все еще не выветрились из крови. Вокруг них расстилается бескрайнее озеро, и на миг вид так напоминает Финский Залив, что изнутри сквозь гулкую пустоту пробирается дрожь, смазывая остатки слабого восприятия, заставляя отступать на ватных ногах, пока вид не застилает темный силуэт, пока все не схлопывается в обступающую со всех сторон черноту. —...и Олег твой жить будет, обязательно, правда на нарах и долго, но зато ты всегда сможешь узнать где он и как. Никаких больше похоронок. Ты же хакер, хакнешь базу тюрьмы, может даже с камер на него попыришь... Имя зазубренным лезвием рассекает тьму, цепляя крюком боли и жажды сознание, вытаскивая его наружу. Олег. Олег... Головорез в броне до самой шеи, алчущий крови и страха, вальяжно катающий жертву по полу как сытый кот. Этот...человек не был Олегом. Чтобы не говорил Игорь. Просто не мог им быть. После того невнятного кошмара, вспышками боли периодически промелькивающего на внутренней стороне век, когда широкая тень снова заслонила слепящий свет, выплеснувшийся на него из отворившейся двери, даже сквозь муть, пульсирующую боль и богровый туман он сразу узнал, еще толком не видя лица, длинных ног, сжатых кулаков. Узнал и почувствовал облегчение. Ублюдское чувство брошенной во тьму за замок глупой псины, которая виляет хвостом на долгожданное появление того, кто это с ней и сделал. Потому что помнит, что когда-то эти руки были с ней ласковы, а голос нежно звал по имени. Ведь он правда звал и правда касался. Все тело прошивает дрожью, такой мелкой, что в начале он пугается, закрывая лицо, ожидая прихода того, кто распался у него на глазах, закрывая собой от пуль. Грудь сжимает до боли, а потом еще сильнее, прорезаясь в самое нутро, и он уже привычно съеживается в клубок, и широкое сидение внедорожника — упругое и неровное — так напоминает мат его камеры. Только больше нет этого всеобъемлющего, тяжелого, охватывающего снаружи и изнутри в удушающий кокон объятий. Он один. Абсолютно один. И поэтому это — реальность. Визжат шины, его вжимает лицом и коленями в спинку, а потом руки скользят со спины, безжизненно и легко. Горечь пополам с онемением заливает глотку, когда он видит длинные серые пальцы — совершенно обычные, человеческие и еле теплые, неуверенно сжимающие его порванную робу. Игорь утешает его. Его панихиду по тому, кто разрушил их жизни, убивал и запугивал, заставляя отдаться на растерзание безумного мозгоправа. Ушел. Ушел.

Наконец и навсегда

Все это время, утопая в отчаянии, заживо погребенный личным демоном на задворки сознания, истерзанный бесконечным ужасом, он не мог даже помыслить как будет дезориентировать ощущение в одночасье освободившегося внутреннего пространства — огромный гулкий пустой почерневший ангар, безжизненное пепелище, ведь прогорело всё вплоть до воздуха. — Ты про пернатого своего? Я знаю. Я...видел. В неверии фокусируясь на оказавшемся неожиданно близко лице, в немом требовании хватаясь за воротник толстовки, хоть и не чувствует рук, он всматривается в глаза, ища и боясь найти пылающий отблеск. Игорь сжимает челюсти, хмурится, но взгляд не отводит. Тоже потерянный, вязким сизым болотом в предрассветных сумерках затягивающий в ответ. — Ты видел его? Дребезжащая просительная интонация самого режет по ушам, но Гром не отодвигается в презрении, только сильнее стискивает его руками, и на миг его глаза вспыхивают в отражении фар проносящихся мимо машин чем-то еще — более темным и знакомым, таким же отчаянным и жаждущим. И ангар наполняется теплом тихо тлеющих углей.