Спасение

Энджел вопит, швыряет об стенку всё что под руку попадётся, рвёт одежду, топает ногами, бьёт воздух — пару раз пытается даже себя, но Хаск из раза в раз перехватывает его руки. Энджел так же из раза в раз вырывается и продолжает заниматься уничтожением своей комнаты. И как не говори, как не умоляй, как не тряси за плечи и как не пытайся достучаться — Энджел не слышит. В ушах шум, а перед глазами красная пелена, сквозь которую не видны ни Хаск, ни испуганно забившийся в углу Наггетс, ни последствия устроенного Дастом погрома. — ...Энджел! Энджел! Да послушай же ты меня! — Хаск пытается схватить Энджела, вразумить, остановить непрекращающееся безумие. Но Энджел, чёрт возьми, полностью оправдывает свою демоническую форму. У него действительно ловкость и реакция ебучего паука, которого пытаются прибить тапком. — Даст, блять! А вот сила у Энджела совсем не паучья. Потому что когда он отпихивает Хаска от себя, тот улетает чуть-ли не на другой конец комнаты, со всей дури врезаясь в шкаф и едва удерживаясь на ногах. Затылок, принявший на себя основной урон беспощадно ноет, а Энджел вновь замахивается на своё же лицо. Хаск, видя это, за считанные секунды оказывается рядом и хватает тонкое запястье, а затем и второе. — Энджел, твою мать, прекрати сейчас же! Сядь и давай спокойно поговорим!.. — Энджел извивается, пытаясь выбраться из цепкой хватки, но сейчас Хаск держит его крепче, чем когда-либо. Тот вдруг резко переходит на крик. — Энтони! И Энджел вдруг успокаивается. Будто Хаск этим "Энтони" нажал на какую-то внутреннюю неосязаемую кнопку выключения. Он молчит, а глаза смотрят в никуда. Хаск медленно отпускает его руки и Энджел тут же с грохотом сваливается на пол. Стукается головой об часть кровати, но по прежнему не издаёт ни звука. — Энджел, боже, аккуратнее... Встань с пола, кровать же позади тебя... — Хаск за руку пытается поднять Энджела, но тот продолжает сидеть неподвижно. И как не дёргай в попытках поставить обратно на ноги — получается не успешнее, чем тащить мешок картошки в гору. В итоге Хаск забивает и позволяет ему остаться на полу. — Энджел? Энджел, всё хорош- Блять, ладно, тупой вопрос... Просто... Короче, как ты? Энджел не отвечает. — Эй, Энджел, скажи что-то... — Всё такая же ужасная, настораживающая и почти пугающая тишина в ответ. — Энджел, пожалуйста, ответь. Не пугай меня. Полностью статичное до этого выражение лица Энджела внезапно принимается искажаться в какую-то странную нездорово-неадекватную улыбку. Зрачки двигаются к Хаску и губы расползаются шире — так, что мышцы лица ноют пульсирующей болью. Пару секунд тот молча смотрит на него улыбаясь, прежде чем... Начинает смеяться. Громко, ярко, заливисто. Безумно. Гомерически — если по умному. Чувствует, что воздуха не хватает, задыхается. И всё равно смеётся. Хаск непроизвольно отшагивает чуть назад, не понимая, что, чёрт возьми, происходит. Ведь буквально две минуты назад Энджел рыдал, кричал и стремился уничтожить всё на своём пути, а сейчас... Сейчас он ухахатывается чуть-ли не до полусмерти, создавая ощущение, что тот вот-вот будет кататься по полу от смеха. И неизвестно, что же хуже — первое или второе. — Энджел, ты- — Хаск, со мной всё хорошо... Правда... Я... Я в порядке... Не волнуйся... Всё хорошо!.. День просто дерьмовый выдался... Ничего страшного... — Энджел едва успевает невнятно произносить фразы в секундных перерывах от разрывающего смеха. — Вал как обычно меня сегодня по кругу пустил... Их было... Хаха.... Пятнадцать!.. Или... Или шестнадцать... А может семнадцать... Возможно восемнадцать... Блять, я... Ахах... Я не помню!.. Шесть часов без перерывов и стоп-кадров меня ебали... Вроде бы... Наверное... Ха... Сука, этого я тоже не помню!.. Ладно, ну и хуй с ним... — Слушай, в обычной ситуации я бы надавал тебе по башке за то, что ты мне ответишь, но сейчас я пойму, просто скажи честно... — Хаск делает напряжённую паузу. Ну, по крайней мере, для него — Энджел же продолжает хохотать. Хаск на какое-то мгновение сомневается, что его вообще в данный момент слышат, но всё равно говорит. — ...Ты под чем-то? — Я? Под чем-то?.. Нет-нет... Я трезвый... Матерью клянусь — я трезвый... Смех Энджела, слава тебе Господи, наконец постепенно утехает. Потому что ещё бы пару минут этой истерики — и Хаску бы стало реально страшно. Стало бы страшно и за себя, и за Энджела, и за Наггетса в углу, и вообще за всех остальных жителей отеля. Он... Никогда подобного не ощущал. Правда. Такого тягучего, животного ужаса, стремительно растекающегося по венам. Даже когда Хаск видел в руках у Аластора ярко-зелёную цепь, даже когда шею сдавливал тугой ошейник, даже когда глаза Радио-Демона загорались, а рога увеличивались вдвое. Даже тогда колени не тряслись настолько сильно, сердце не стучало со скоростью сто восемьдесят ударов в минуту, к горлу не подкатывала нервная тошнота, зрачки не сужались до размера мелких горошин. Даже тогда не было так жутко. Энджел полностью затихает, но на губах по прежнему улыбка. И именно тогда Хаск понимает — нет. Минуту назад ему не было страшно. По настоящему страшно ему становится лишь сейчас, глядя в чужие глаза, выражающие совершенно каждую эмоцию, существующую на этом чёртовом свете. — Хаски, ты мне, наверное, не веришь, но я говорю правду... Я, честное слово, не под порошком. Я всё чётко вижу и осознаю. Буду честен — да, я принял. Принял много. Очень. Но... Но... — Энджела трясёт. Просто пиздецки трясёт. Как при лихорадке. Тот обвивает себя руками и покачивается взад-вперёд подобно психбольному в смирительной рубашке. Но из образа безумца его выводит медленно пропадающая с лица улыбка. — Хаск, наркотики, они... Они больше не помогают. Блять, меня уже месяц не торкает абсолютно ничего! Я перепробовал всё — от травы до той розовой хуйни Вала! Ни-че-го! Я трезвый на съёмках, на выступлениях, у клиентов, у Вала, в своё свободное время — всегда! Я всё вижу, я всё слышу, я всё чувствую, я всё понимаю, я думаю... Я думаю, сука! Делаю то, чего в моей ситуации делать ни в коем случае нельзя! Иначе... Иначе... О Боже, блять, Хаск... Энджел крепче обнимает себя и плотнее вжимается в кровать сзади. Зрачки мечутся из стороны в сторону, дыхание учащается, а искусанные губы изредка подёргиваются, когда он тихо произносит: — Мне кажется, я схожу с ума. Хаск присаживается рядом с Энджелом. Берёт за руку — не так, как до этого. Не хватает, не сжимает, не держит силой. Именно аккуратно берёт и... И молчит. Хаск не знает, что говорить, чтобы утешить. Обычно у него всегда находятся подходящие слова, но не в этот раз. Потому что это реально лютый пиздец. По другому и не скажешь. Да, наркотики это определённо плохо — ситуацию те никак не исправят и Хаск точно не поддерживает подобные методы борьбы с проблемами. Но что поделать, если они единственный способ хоть немного легче выносить этот кошмар? Не ёбнуться в нескончаемом адском круговороте из секса, съёмок и насилия. Не сойти с ума. В любом случае — Хаск никогда не мог предложить Энджелу ничего лучше. И следовательно про его зависимость они предпочитали не разговаривать. — Ты меня любишь? — Ни с того, ни с сего вдруг спрашивает Энджел. Хаск на миг теряется, ослабляет хватку на чужой ладони. Тот смотрит на него со слишком неописуемым отчаянием в глазах. — Хаск, пожалуйста, ты меня любишь? Короткая пауза и Хаск тут же уверенно отвечает: — Больше всего на свете. — Тогда убей меня. Хаск теряется во второй раз. В шоке приоткрывает рот, пока Энджел вешается на парня и снова начинает рыдать — кажется, даже громче, чем до этого. Утыкается в плечо, дрожит. Тёмная шерсть становится чуть влажной от солёных слёз. — Умоляю, убей! Купи ангельское ружьё! Отрави! Забей до смерти! Брось с крыши! Вскрой! Придумай что-нибудь, прошу! Я... Я не... — Руки Энджела сильнее смыкаются вокруг шеи Хаска. — Я не смогу терпеть до следующей чистки, чтобы броситься глоткой на ангельское копьё! Убей меня сейчас! Или я ебанусь до такой степени, что- — Так, Энджел, стоп. Посмотри на меня. На меня посмотри. — Энджел, будто принуждая себя, сквозь силу отрывает лицо от плеча и смотрит опухшими покрасневшими глазами на Хаска, тихо шмыгая носом. Хаск тяжело вздыхает. — Я сейчас принесу успокоительное и ты ляжешь спать. — Не нужно мне никакое успокоительное! Какой от него толк, если завтра я всё равно проснусь, пойду на работу, меня трезвым будут ебать, я вернусь и произойдёт то же самое, что и сегодня! Просто, блять, убей меня! — Ты прекрасно знаешь, что я не буду этого делать. — Но почему!? — Снова срывается на крик Энджел. — Хаск, пожалуйста! Ради меня! Ты же... Ты же сказал, что любишь меня! — Сказал. — Кивает Хаск. — На кровать ложись, я пойду за таблетками. — Хаск! — Поговорим об этом завтра, ладно? Сейчас ты... Не совсем в том состоянии, в котором можно было бы провести адекватный разговор и- — Ты меня не любишь. И это не вопрос, на который ожидают ответа. Это утверждение. Неприятное, колкое и даже почти безжалостное. Попытка примитивной манипулиции примитивного манипулятора. Сделать так, чтобы Хаск всё же пошёл за ангельским пистолетом. И тем не менее — Хаск не идёт. В его горле встаёт запутанный ком из несказанных слов, потные ладони трясутся, остатки души и хоть какой-то человечности сжимаются настолько болезненно, что хочется кричать. Так больно и гадко. Но он, блять, всё равно не идёт. — Считай как хочешь и ложись в кровать. — Тот отводит будто потяжелевший взгляд в сторону и переходит на еле слышный шёпот. — Просто знай, что ты не прав. — Да пошёл ты. — Энджел, пусть и словно харкаясь Хаску в рожу взглядом, к удивлению всё же кое-как на трясущихся ногах заползает в кровать. Укрывается одеялом с головой и отворачивается к стенке, тихо бормоча. — Я тебя ненавижу. — Понятно. — Хаск стискивает зубы и разворачивается к двери. — Жди, сейчас успокоительное принесу. *** Когда Хаск заходит обратно в комнату с пачкой таблеток, со стороны Энджела уже слышится еле слышное сопение. Хаск тихо подходит к кровати и аккуратно приподнимает одеяло, убеждаясь, что Энджел таки умудрился заснуть и без успокоительного. Тот накрывает его обратно, а таблетки кладёт на тумбочку, которую Энджел в истерике едва не выкинул из окна часом ранее, но был вовремя остановлен Хаском. А, и про истерику... Надо бы по тихому избавить комнату от её последствий в виде ужасного бардака. Постепенно пропадает битое стекло с пола, рваная ткань, грязные разводы от какой-то дряни на стенах, куски сломанной мебели и шматки разодранных обоев. Даже Наггетс исчезает из поля зрения, с хрюком прячась куда-то под кровать. Напряжение, слёзы, крики, горе, смех, налёт какого-то сумашествия — пропадает всё. Абсолютно любые последствия прошедшего пиздеца, будь они материальными или нет. Единственное, что не пропадает, так это всего одна, но такая режущая на части, отвратительная, мерзкая, тошнотворная и дискомфортная, при этом слишком навязчивая мысль из головы Хаска, заставляющая дыхание останавливаться: "Может-ли быть смерть для Энджела действительно спасением?"