Поцелуй меня в последний раз.

      В мире, где вся жизнь проносится в одно мгновение, существует старая легенда, которая не раз разбивала наивные сердца: на запястьях, словно природные пятна, вырисовывалась число, которое уменьшается, если целовать не те губы.       У каждого числа разные, но их всегда больше ста, но это не значит, что кто-то успеет найти свою судьбу до отметки ноль и не истечь темной, словно сама жизнь, кровью.

Звучит красиво, правда?

      Му Цин тоже думал, что это красиво, даже слишком, пока не узнал чьи губы смогут избавить от проклятия и липкого ощущения скорой смерти.       На запястье, на пересечении витиеватых линий, вырисовывается восемьсот семнадцать – этого достаточно, чтобы найти ту, что предназначена судьбой, ведь так?

Предназначена судьбой.... Кто-нибудь верил в нее еще?

      Му Цин не верил в наивность столь громких слов, как и сказок, что рассказывала женщина живущая на окраине деревеньки, просто не желал этого, ведь, как оказалось, она не просто так болела и ее число на запястье, что плотно перекрывалось от взглядов любопытных детишек, давно близилось к нулю.       Ее труп нашли в подворотне: грязный, давно посиневший, в пятнах и холодный, настолько, что и руки, некогда ласково треплющих детишек макушки, окоченели.       Это потом Му Цин, когда подрос, узнал, что ее «тем самым» был гулящий муж, который после ее смерти смог избавиться от проклятия и был безумно счастлив, ведь больше никто не трепал нервы и не пытался лезть к нему с этой «верностью».

Мир был слишком жесток, ведь кто-то, как и он сам, не вверял себя судьбе и не упивался желанным «истинным», ведь ему это было просто не нужно.

      Му Цину это и вправду не нужно, но ему уже пятнадцать, а губы девственно чисты, потому может быть спокоен за человека по ту сторону чисел – потом, возможно, если встретятся, скажет «Спасибо». Вот только жаль, что его же мнения не разделяет тот, кого он охраняет от смерти — семьсот восемьдесят девять, серьезно? Какое отвратительное число, вот сразу видно, что по ту сторону не заботится о своем здоровье.       Му Цин ругается, просто потому что это единственное из возможных вариантов, ведь найти неизвестную по ту сторону без практики было невозможно, а цифра неумолимо падает вниз.

И это было страшно.

      Му Цин помнит, что говорила матушка на этот счет, та, которая живет дольше своего мужа с чистым запястьем и со слезами на глазах, ведь искренне любила и уважала того, кого прозвали вором и тыкали пальцами всем кому не лень.

«Главное в нашей жизни — уважение.»

Глаза сами закрываются, когда столь смешные слова, не для него, а человека по ту       сторону, были забавными — в его семнадцать цифра равнялась шести сотням.

      Му Цин нервно хихикал, когда видел то, что творилось с его запястьем: цифры вырезали, переделывали на другие, пронизали болью, портили чистые рукава черной жидкостью и заставляли сжиматься, ведь... Он чувствовал себя как та самая женщина, что теперь лежит под землей без опознавательных знаков, ибо никого, кроме нахала-мужа не было, а тому было искренне наплевать на ее труп.       Страшно, что в какой-то момент не сможет проснуться и увидеть солнце, просто не поднимется и вновь не поможет матери с завтраком, не побежит на подработку, не сможет поговорить с дедулей из лавки дешевых сладостей, не угоститься одной и не уйти обратно туда, где его точно ждут.

Страшно, что это увидит матушка, потому он и бежит из дома снова.

      Завязывая бинтами число, что по не многу стало уходить, спешно идет туда, где его дух успокаивается, а разум мечтает, жаждет и до глупости цепляется за призрачную нить.       Нить, которую подают, и ни кто-то простой, как и он, а сам Наследный Принц, что приводит во Дворец, пристает перед родителями и, словно маленькую зверушку, говорит, что теперь он — личная слуга Принца и это не обсуждается.       Миленько, да? Вроде мечтаешь о чем-то большем, получаешь, а когда понимаешь, что о нем думают, как о дворовом зверьке, то начинает колотить в голове с тихим «Нужно уходить. Ничего хорошего это не принесет.».

И, ох, неужели он был прав?

      Жизнь преподносит сюрпризы тогда, когда этого вовсе не ждешь, а то, что случается, выходит за рамки разумного, ведь Му Цину не может повезти так с первого раза.       Его проклятие, его личная ненависть к тянущемуся чувству страха, желание и освобождение от всех оков зовут Фэн Синь.       Узнает случайно, совершенно глупо и донельзя странно, ведь тот попросту спотыкается, рефлекторно тянет руку к ближайшему стоящему крепко на земле человеку, касается губами к его, всего на секунду, спохватывается, вскакивает и бежит прочь, при этом кидая какие-то нелепые оправдания и извинения.       Как он понимает, что это именно этот глупый телохранитель? Все просто — он не удосуживается скрыть свою цифру рукавами, ведь, словно в насмешку, ему досталась отметка, которая навсегда оставит в страхе своего хозяина.       Семнадцать — мало для того, чтобы дожить хотя бы до двадцати и проявить со всех сторон, ведь ему вещают блестящее будущее.       Му Цин тяжело вздыхает, когда в очередной раз видит того, чья жизнь оказывается в его, к счастью, ответственных руках, потому принимает слишком легкое для себя решение — принять обет и больше никогда не подвергать риску невыносимого мальчишку.       — Ты еще спасибо мне скажешь.        Му Цин искренне уважает чужую жизнь, как и то, что тот, не от большого ума, сокращает срок его жизни – вот гаденыш.       Может стоило поговорить с ним об этом? А не звучало ли это, как бред? Он придет к нему, попросит отойти, скажет: «Засранец, я твой истинный, и, если бы хотел смерти, то выбрал совершенно другую, а не от кровоточащих запястьев. Заканчивай целовать всех подряд, позаботься о своем здоровье и по возможности не лезь ко мне.».

Нелепо, ведь так?

      Еще нелепее было то, что в истинные ему достался непроходимый тупица, который только и может руками махаться, а мозгами думать не хочет и считает совершенно не нужным.

 Судьба прямо таки смеялась над ним.

      Му Цин мог принять тот факт, что его истинный оказался человек его пола, даже был готов идти на примирение, но к несчастью это был Фэн Синь, тот, кто видит в нем потенциальную угрозу для Наследного Принца, потому тяжело вздыхал и каждый раз чертыхался про себя, когда тот даже слушать не желал и обвинял во всех бедах.       — Коралловая серьга Его Высочества...       Му Цину не нужны прямые обвинения, ведь всегда хватало тона, как и взгляда человека напротив, а тот всегда был нечитаемым, совершенно нежелающий слушать, потому язык пускался в пляс по всем найденным слабым точкам, а ноги бежали прочь от того, кого судьба порочила обнимать до конца их жизней.       — Я его придушу когда-нибудь.       Он уходит, оставляет на родственную душу тех, кто стал невидимым грузом на юношеских плечах, почему-то считает, что тот сможет помочь им в его отсутствие, но не проходит и дня, как очередная отметка до его смерти ближется к пяти сотням.       В голове, впрочем как и всегда, проносится шальная мысль: бросить это все и хоть разик показать этому придурку, что такое страх и боль. Нужно пару минут, чтобы мстительные нотки ушли на второй план, а холодный рассудок вновь вернулся – он должен уважать чужую жизнь, даже, если этого не скажешь про другого, ведь у него на запястье пятьсот двадцать девять, а у него всего семнадцать.

Нельзя, просто нельзя, ведь так?

      Что-то ломается в Му Цине тогда, когда он видит только прибывшего служителя Нижних Небес, ведь золотистый взор, случайно брошенный на «предателя», был до глупого читаем: ненависть вперемешку с насмешкой, может некая жалость к его непостоянности и абсолютное чувство превосходства.       Му Цин не человек, уже бог чести, потому выполняет обещанное и ломает новоиспеченному нос, откуда тут же вытекает кровь, к сожалению, алая, а не темная, разворачивается и уходит обратно без слов.

Мальчишка, что с него взять?

      Матушка всегда говорила, что один из признаков по-настоящему взрослого человека — принятия другого таким, какой он есть, при этом не пытаясь его обвинять или оправдывать. Он понимает ее слова, потому ничего не делает, когда цифры падают, ведь, если так подумать, Фэн Синь не виноват, что является родственной душой того, кто считает его несамостоятельным и крайне глупым ребенком.       И, словно Судьба решила его пощадить, числа резко останавливаются. Это случается тогда, когда они впервой поделили Юг и стали править вместе, точнее не лезть на территорию друг друга, даже к кустику, и иногда перекидываться фразами или кулаками.       Фэн Синь, нет, уже Генерал Цзюйян, делал подобное скорее из привычки, ведь и тот запала, что было в юношеские годы не было, а вот Му Цин мстил за каждую цифру, бил точечно и точно, чтобы знал какого это жить и понимать, что ничего не получится.       — Ох, Генерал Сюаньчжэнь, что же Вы так неаккуратно себя ведете.       Му Цин закатывает глаза, когда снова слышит того, кто лично, уже слишком давно, чтобы помнить, убил свою родственную душу и отчистился от проклятия, убирает руку за спину, в ворох алой ткани, смиряет ненавистным взглядом и уходит от неприятной компании.       Второе в жизни правило, что он усвоил уже самостоятельно, без помощи добродушной матушки: никогда не водить дружбу с теми, кто отчистил свое запястье, ведь сразу понятно, что они делали и для какой цели.       Забавно, но он часто ловил себя на мысли, что и Фэн Синь просто ненавидит свою судьбу и пытается сделать все, чтобы избавиться от него, но тут же отбрасывает подобные мысли. Он, может и идиот, причем непроходимый тупица, но больно не сможет сделать, даже неизвестному человеку.       — Да твою ж....

И что ему прикажет делать и думать?

      На его запястье снова пошел отсчёт, потому пришлось перепроверять данные, которые у него накопились за последние столетия: с кем и при каких условиях мог целоваться Фэн Синь?       Опытным путем, спасибо Повелителю Ветра за участие, было выявлено, что тот искренне боялся противоположного пола, потому он и надеялся на то, что цифры прекратят ползти вниз, но не тут-то было, с значит что-то поменялось...       Может ли быть такое, что Фэн Синь, тот самый, что отпрыгивал от парочек, когда видел их воркование, случайно сменил интерес и мог отрезать рукав случайному пареньку?       — С одной стороны мне даже интересно кто это и при каких обстоятельствах, – прикусывая губу, снова отправляя своего человека во Дворец Наньяна, нервно прикусил губу. — С другой.... Как ты?       В голове это не укладывалось, как и тот факт, что пропало пару единиц с запястья, тогда-то пришлось лично наведаться к дворцу Наньяна, где по словам информатора, должен пребывать его хозяин.       Наивно было полагать, что этот идиот притащит очередную подстилку к себе во Дворец, потому в очередной раз выдыхает, пытается привести себя в порядок, а после разносит всю спальню соперника в пух и прах — маленькая месть, разве он не может это сделать?       Странно, но ничего не происходит после: ни сообщения в духовной сети, ни взгляда, ни попыток наорать, даже бешенства не было. И это, пожалуй, начало настораживать, как и цифра, что ползла намного быстрее, чем раньше.       Страх, тот самый, животный и сильный, начал испытывать тогда, когда за девятьсот лет своего вознесения, цифра стала двузначной. Душа упала в пятки, а руки, которые всегда были в полном порядке, затряслись, как у того пьянчуги, что умер через четыре года после своей жены.       — Черт.       Тогда-то Сюаньчжэнь, холодный и непробиваемый Бог Войны Юго-Запада, решает опуститься до самого низа и проследить за соперником, который, как ни странно, снова спустился на землю и встретился с кем-то около обветшалого храма.       Они очень мило общались, смеялись, а после и целовались в звездную ночь – аж блевать охото, да настолько, что прикрывает ладонью губы и сдерживает позывы.       Му Цин ждет, когда воркующие голубки разойдутся, а влюбленный глупец сменит свое выражение, когда заметит того, кто не должен был этого видеть.       – И что ты тут делаешь?       — Хороший вопрос, хотел бы и у тебя его спросить, — несколько шагов вперед и они стоят почти нос к носу, что раздражает не только Му Цина. – С кем же наш Цзюйян так веселился, что совсем позабыл о своих обязанностях?       Фэн Синь смотрит на него, не уверенный в том, что тот имеет в виду, пытается обойти, но тот делает шаги в сторону и не позволяет сбежать от этого разговора – достаточно набегались.       – Не твоего ума дела, — ох, как же кулаки чесались ему врезать.— Пропусти.       — Знаешь, я всегда мечтал сделать две вещи.       Му Цин совершает первое, то, что совершенно не делает его достойным человеком, ведь достает чжаньмадао и показывает фокус сопернику: мастерски заходит за спину так, что было невозможно поймать, подрезает щиколотки и лишает того возможности сбежать, на пару минут, пока восстановление не сработает, ставит на колени и берет за шоколадные пряди.

Судьба точно поиздевалась.

      — Ты подлый и лживы-       — Закрой рот, — у него есть пару минут, а тот треплет нервы своими оскорблениями, когда он, между прочим, старается для них двоих. – Ты ведешь себя хуже ребенка.       Фэн Синь замолкает, точнее его заставляют замолчать, ведь прислоняются своими губами к чужими, при этом попутно расплетая вязки кожаных наручей, рукав падает вниз и обнаженная кожа заставляет широко раскрыться золотистые глаза.

Нет, все же, если так подумать, то целоваться просто отвратительно, тем более с этим ребёнком.       

      — Что ты.... Ты....       — Дорогой Наньян, Ваше зрение не может подводить, — золотистые глаза округляются, когда он видит, что цифра не меняется, ни у кого из них, — неужели он? — А я не хочу ложиться в гроб от того, что какой-то мальчишка возомнил себя дешевой потаскушкой.       Му Цин делает вещи, которые были в его голове достаточно долгое время: снова пробует понять и зауважать этого человека, целует и дает звонкую пощечину, — получается только последнее.       — Семнадцать?       — Да, семнадцать, именно такой твой отсчет, — хочется еще раз врезать, но сил уже не было, как и переживать, потому поправляет темную копну и снова показывает запястье. — Мое — семьдесят девять. Ты больше не имеешь право так себя вести.       Фэн Синь сжимает губы, явно что-то обдумывает, а после, совсем как-то необдуманно выкидывает «Почему?» и Генерал Юго-Запада поднимает руку, чтобы погладить того по макушке и с улыбкой сказать.       — Как только моя отметка дойдет до семнадцати, — приблизившись к самым губам, чувствуя, что это сводит с ума, весело продолжает. — Я найду и убью тебя.       Му Цин наконец-то спокоен, ведь видит в глазах давнего соперника неподдельный страх, оставляет поцелуй на щеке, видя, что его, даже фантомное тепло, пытаются стереть, поднимается и уходит наверх.       Он впервой выдыхает спокойно, когда видит числа на своем запястье и ласково поглаживает каждую — пожалуй, если так подумать, он же и вправду не шутил.       Страх, животный, совершенно дикий, может толкнуть его в крайность, а желание выиграть подтолкнуть к глупости — кажется или же Мингуан проявлял к нему признаки симпатии?       Лукавая улыбка, такой же взгляд, что скользит по Наньяну, который и вовсе пытался не дышать рядом, не то что стоять, прямая спина, гордо выставленный подбородок — ох, если он хочет, чтобы он был плохим, то будет.       Сюаньчжэнь слишком долго скрывался, был хорошим, когда, возможно, этого и не нужно было делать, хранил свои губы только для кисти с успокаивающей мазью, стоило тем потрескаться, или чашке горячего чаю, а тот вел себя, как девица из Публичного Дома и даже не разу не задумался о том, как было его родственной душе.       — Му Цин.       В духовной сети появляется тот, кого он и вовсе не ожидал увидеть – трижды вознесшийся Наследный Принц Саньлэ, что смотрел на него строго и без той толики доброты, которая и ранее казалась наигранной.

Ох, ему хватило того, что его прогнали метлой, а рис высыпали на голову.

      — Вы хотите со мной поговорить?       — Зачем ты угрожал Синю?

Синь... По имени зовешь его? Ох, так вот ты где, маленький белый кролик.

      — Вы встречались еще тогда, ведь так?       Не нужно быть чертовым гением, хотя Му Цин себя таковым считал, чтобы понять и принять положительный ответ: Фэн Синь мальчик глуповатый, совершенно не знает кому доверять свое наивное сердце, потому и выбор остановился на Принце, который скостил ему жизнь на добрых семьсот с половинкой поцелуев.       — Не угрожай ему, Му Цин, — видя, что Бог Войны вздернул бровь, тут же понизил тон. – Я прошу тебя в первый и последний раз, иначе...       — Убьешь меня? Или, нет, это будет слишком легко для Его Высочества, – улыбаясь, зная, что стоит за этой оболочкой, даже не думает притворяться. — Сначала меня лишат всего того, что я добился упорным трудом, а сделаешь ты это через Цзюнь У, потом посадишь, а там я подохну от вашей любви.       — Му Цин, все решаемо...       Фэн Синь может и верит этому наивному барашке, но вот у Сюаньчжэня нет никакого желания, да даже притвориться – было ощущение, что Се Лянь знал кто родственная душа мальчишки, потому и решил сыграть на его чувствах.

Боги, говорит так, будто мамочка Фэн Синя.... Тц.

      — Жаль, что вы не родственные души, а я не могу просто вырезать со своей руки эти числа, — улыбка, он больше не хочет слышать его, только ощущать пальцами его тонкую, перебинтованную жое шею. — Осталось семьдесят девять. И, я клянусь Вам обоим: сначала приду за тобой, а после за ним. До встречи, Ваше Высочество.       К сожалению, всю наивность Му Цин выкинул еще на улицах, в свои лет пять, когда впервой услышал сказки про родственные души, с ненавистью смотрел на свои числа и не понимал, как сможет быть с тем, кто старательно игнорировал его жизнь.       Он бы не хотел идти по головам, совершенно не желая быть таким, но страх гонит дальше, к красным улицам, в резиденцию, где кидают игральные кости и проигрывают жизни, совершенно жалкие. Он один из них, тех, что уже давно понял — придет время и придется склониться, чтобы победить в этой гонке, ведь теперь на его запястье красуется семьдесят шесть и это настораживало.       — Предаешь Богов, чтобы уйти к таким низким созданиям, как демоны?

Да, знаете, ему страшно, с вами было такое? Ах, нет, вы же померли уже.

      – Сейчас со мной говорит низкое создание или Непревзойденный Демон, Собиратель под кровавым Дождем, Князь Демонов, сам Хуа Чэн?       Му Цин не глупый, никогда им не был, прекрасно осознавал, что не сможет победить Верховного Владыку, потому решается стать тем, кем его всю жизнь называли и пальцем тыкали – предатель, тот, кто ради своей шкуры сделает все.       И он сделал: отдал всю имеющуюся информацию Хуа Чэну, решил рассказать о том, кто помог убить его любимого спасителя, стал информатором и просто продолжил наблюдать.       — Откуда мне знать, что ты не предашь меня, как и их?       – Никак, – чистая правда, что нравится не только ее хозяину, но и Демону. — Остается только верить тому, что мне будет это удобно.       Му Цин готов смеяться, когда видит реакцию небожителей, стоило демону заявиться на собрании и на глазах у всех, как и Фэн Синя, забрать Се Ляня, ведь те, по словам Хуа Чэна: «Не умеют заботиться о драгоценностях». Пришлось сдержать рвущийся смешок, переживать, как и все за сохранность Принца, надеясь на то, что все будет по четкому плану.       — Он сбежал.       — Нет же, его похитили.       — Он точно сбежал, — он малость издевается, ну как в этом возможно себе отказать? — Раскрой глаза уже и пойми, что Бога Войны, да такого, что по силе равен Верховному Владыке, не могли просто украсть, тем более мелкий демон.       Му Цин прикрывает глаза, когда снова чувствует сильный порыв ветра, спокойно отпускает его, а сам остается во Дворце, где ранее занимался обыденными делами — разбирал свитки и отправлял Лин Вэнь.       План до глупости прост. Пожалуй, если представить знаменитую игру го, то нужно просто окружить белый камушек несколькими черными, прихлопнуть, а после, другими белыми, чтобы доиграть эту тяжёлую партию.

На запястье шестьдесят, а значит пора действовать.

      — Верховный Владыка Шэнь Ю, к вам Генерал Сюаньчжэнь.       Как официально, аж будоражит, как и высокие каменные стены, которые помнят множество секретов, что спрятаны не только здесь, но и под личиной хорошего правителя Цзюнь У.

Он знает, даже слишком много, потому что умеет искать.

      — Что Вас привело сюда?       — Я знаю, где Се Лянь, — делая шаг вперед, видя то, как тот сощурился, слегка вздрогнул. — Боюсь, что он в огромной опасности.       — Я слушаю Вас, Генерал Сюаньчжэнь.       Му Цин рад, что его репутация стала играть ему на руку, ведь к нему искренне прислушиваются и считают хорошим помощником, потому Цзюнь У, стоило заговорить о горе Тунлу, помчался следом за Фэн Синем, пока Му Цин лениво разглядывал фрески.       — Опасная игра, Сюаньчжэнь.       Оглядываясь назад и видя того, кто сыграл не последнюю роль в их маленькой игре, лишь улыбнулся и подмигнул Богу Севера, который помотал головой и направился прочь — он знает, он понимает слишком много и это ему на руку.

Знаете, а ему, на самом-то деле, нравятся любовные драмы.

      Видеть то, как Саньлэ узнает кто его наставник на самом деле, видеть, что любовь всей его жизни висит над пропастью и держать руку одержимого им демона, который готов все усеять цветами.

Просто отличная партия, разве нет?

      — Саньлэ, пойдем со мной, этот демо-       — Вы убийца, — демон, которого пытались унизить, сильнее сжал свое сокровище. — Разве могу я отпустить его к Вам? Вы его мучали.       Му Цину почти интересно то, что произошло между Хуа Чэном и Се Лянем в прошлом, но ему хочется видеть глаза идиота, который впервой пытается не разбить свое сердце. Подходит ближе, протягивает руку, когда видит, что тот сомневается, но все же берет, вытягивает и с силой сжимает в своих объятиях.       — Саньлэ, ты должен понимать, что это было для твоего блага.       — Заставить убивать?       Знали бы те, что спорят и не спрашивают главную тему разговора об этом, как Саньлэ смотрит на своих бывших друзей, то замолчали и больше никогда не поднимали голос в споре: «Кто достоин Се Ляня?».       — С меня довольно.       Се Лянь пихает в грудь демона, что отшатывается и смотрит на него с болью, посылает жое, чтобы скрутила и с разбегу впечатывается в Безликого Бая, который падает в лаву и сгорает до тла.       Хуа Чэн что-то кричит, когда видит то, как Се Лянь смотрит на Фэн Синя, когда Му Цин отходит, чуть ли не прожигает слезами камень, видя их неловкие поцелуи и слыша негромкое: «Все в прошлом».

На запястье двадцать семь и все идет по плану.

      Се Лянь никогда не позволит навредить своей любви, потому, когда снова берет кольцо, что содержит прах демона, разбивает и развеивает по ветру, а тот, словно не веря в предательство, разбито разглядывает само совершенство.

Больше тут Му Цину делать нечего, но перед этим....

      — Му Цин, я, мы... — говоря осторожно, видя, что Сюаньчжэню больно, все же шепчет. — Спасибо, что рассказал о том, кто был тот мальчик и... Предупредил о моей краже. Я... Я в долгу перед тобой.       — Будьте счастливы.       Никто из милующихся голубков так и не увидел то, как Му Цин закатил глаза, а после, стоило выйти из горы, пустил смешок — великолепно, боги, какая божественная комедия!

Может он сходит с ума? А что... Не плохо, очень не плохо для сумасшедшего.

      Возвращаясь в столицу вместе с героями любовного романа, замечая то, как горит винный взгляд, лишь улыбается — они ведь квиты, так?       — Ты хотел подняться выше, а я выжить, — слова, что давно прозвучали а коридорах дворца Лин Вэнь. – Поможем друг другу.       Мингуан становится новым Верховным Владыкой, а Му Цин ждет обещанных чисел, чтобы навести тех, кто успел позабыть о его обещании.

Семнадцать. Ровно. Он предупреждал.

      Все случилось быстро, никто не успел ничего сделать: Се Лянь, хоть и был сильнейшим богом, но тоже мог умереть от проклятого оружия, к примеру ятагана в сердце, а Фэн Синь, что проснулся и увидел на любимом того, кто блестел алыми очами, поспешил отползти дальше к стене и прошептать что-то.       — Ты....       — Фэн Синь, мой дорогой Синь, ты словно мое оберегаемое дите столетиями, –подходя ближе, чувствуя, что это долгожданный конец, достает припасенную отравленную стрелу и с угрозой присаживается перед ним. — Я не любил тебя, не верил в судьбу, но уважал тебя и твой выбор. Знаешь, это очень трудно, когда не хочет умирать.       Фэн Синь пытается отвернуться, ударить в пах, но не получается, зато Му Цин с легкостью всаживает стрелу в ладонь и слышит громкий, душераздирающий крик, ведь впервой смерти боится не только он.       — Прошу.... Я умоляю.... Не над-до...       Му Цин тоже просил, просто умолял с юности, чтобы его приняли, но вместо этого были драки, попытки задеть за живое и абсолютное непонимание — думаете его кто-то послушал? Да черт там плавал.       – Фэн Синь, скажи мне, — положив ладонь, с еще теплой кровью, на щеку, мило улыбнулся. – Больно осознавать, что скоро умрешь?       Ответ растворился в поцелуе, а ятаган вошел глубоко в сердце Генерала Юго-Востока. Ноги судорожно тряслись, пока каждая частичка тела отравлялась им, а руки пытались убрать свою убийцу с себя, но вскоре успокоились.

      Матушка всегда говорила, что нужно уважать чужие жизни, но никогда не знала как поступать, когда не считают с твоей.

Му Цин задирает рукав, а на запястье идеально чистая кожа.