Да еще как

Они кому-то дуют на ушибы

Температуру мерят поцелуями лба

©

Антон морщится: болит живот. Заперев за собой дверь, он сразу расстегивает ремень и выдыхает болезненно, потому что в районе желудка все равно остро покалывает. Положив ключи, солнечные очки и кошелек на тумбочку, он привычно скользит взглядом по плетеной чашке с какой-то ерундой — там грудой лежат фантики, монетки и даже пустая упаковка от презерватива. Фу. Надо бы все это прошерстить и выкинуть. Связки ключей с эйфелевой башенкой на тумбочке еще нет, как и предполагалось. Он идет в ванную и позволяет себе роскошь по-женски посидеть на унитазе, гладя ладонью свой теплый напряженный живот. Это не инфекция и не переедание, поколет и пройдет, но пока еще неприятно. Свободной рукой он достает телефон, в котором яндекс-такси уведомляет его, что заказ выполнен и клиент доставлен до дома. Быстро. Он на своей тачке ехал на расстояние в два раза короче, а добрались почти одновременно — плюсы выделенных полос. Второй заказ все еще тащится. Закончив с ванной, он влезает в обнаружившиеся в коридоре тапки и проходит в спальню. В голове слегка ведет, пугая возможными вертолетами, поэтому ложиться он не спешит. Переодевшись в домашнее — привычка, которую он никогда бы не создал себе сам — он двигается в сторону кухни. Горячий чаек с лимоном и сахаром, вот что спасет его сейчас. Но пакетики закончились. Антон бессмысленно смотрит в пустую зеленую коробочку, ставит ее обратно в шкаф, хотя наверняка получит за это дозу ворчания, и устало опускается на стул. Сейчас нужно достать телефон и заказать доставку, неплохо бы какой-нибудь колбаски и пару упаковок готовых салатов тоже закинуть в корзину, но сил на это нет. Нет даже потенциала в пальцах нажать на гребаные пару кнопок. Антон смотрит на телефон, потом на стол, потом переводит взгляд на собственные руки и морщится. Еще утром все было хорошо, он просто устал. Но именно сегодня переход от публичного к частному, от громкой толпы к тишине московской квартиры дался особенно трудно. Замок в прихожей щелкает. Арсений входит, как всегда, практически бесшумно. Эта привычка сохранилась у него еще с родительской квартиры, где он мышкой прошмыгивал в свою комнату, ведь главной задачей квеста было никому не дать заметить его приход и задать ему какие-нибудь вопросы. У Антона не так — он обязательно раскашляется на входе от контраста холодного и теплого воздуха своими прокуренными легкими, и что-нибудь уронит, и ключи обязательно кинет, а не положит молекулярно-выверенным движением, как Арсений. Возможно, в Антоновом сознании просто живут обратные идеи — по возвращении в его «домой» гипотетическая мама должна так же шумно встретить и поскорее накормить вечно растущего подростка. — Ты где? — судя по звукам, Арсений сразу идет мыть руки. — На кухне. Телефон мигает, и Антон краем глаза смотрит на него — во всплывающих уведомлениях снова мелькают какие-то поздравления. Вес чужих слов не доходит на него, то ли потому, что их передержали на год, то ли потому, что все положительные эмоции, которые он сегодня был способен показать, он уже показал. — Чего скалишься? — спрашивает Арсений, входя на кухню и тряся ладонями. Вечно ему что-нибудь не так с полотенцем, нюхает и сразу бросает в стирку, а руки остаются мокрыми. — Живот, — коротко отвечает Антон. — Говорил, что оно кислое было слишком, — сердится Арсений, — паленое небось. Экономят на всем, собаки. — Зато красная дорожка. Ощутил себя Рианной? — Скорее никому не известной женой Хью Джекмана. Шаст, ты чего? — Арсений наклоняется к нему, разглаживает ему влажными пальцами брови, а потом опускается ниже и легко обводит под челюстью. — Сильно болит? — Чай закончился. Арсений не отнимает пальцев, смотрит ему в глаза пытливо. От его взгляда что-то внутри дрожит и хочется свернуться в маленький комочек. — А чего не заказал? Не то. Он говорит не то, и Антону иррационально обидно. — Завтра. Он отстраняется и встает со стула. Наливает себе из фильтра стакан воды и разом выпивает половину — холодная жидкость неприятно разбавляет боль в животе. Он не глядит на Арсения, хотя понимает, что это нечестно. Что это он сейчас должен, наверное, ловить каждый взгляд и быть на порядок предупредительнее, чем в любой другой вечер. Потому что он никому не известной женой Хью Джекмана на красной ковровой дорожке не был. Арсений распрямляется, и в противовес — смотрит на него, Антон это чувствует. Но стоять здесь дальше кажется невыносимым, и Антон бредет обратно в комнату, тоскливой собакой косясь по дороге на балкон, хотя мысль о курении сейчас противна. Шурша тапками, он доходит до кровати, выключает свет и заползает под пахнущее их парфюмом одеяло, как был, в домашних штанах и футболке, весь какой-то то ли несогнутый, то ли неразогнутый. Сначала ему кажется, что он будет засыпать один, но кровать прогибается под чужим весом через каких-нибудь пять минут. В темноте все кажется проще, и Антон позволяет чужим руками обвить себя, а чужому холодноватому носу ткнуться себе за ухо. Зажмурив глаза, он дышит, чувствуя, как тяжелы все его мышцы. — Ты такой потный, — говорит Арсений, точнее, бормочет едва слышно ему куда-то в шею. — Устал? — А ты? — Отвечай на вопрос, Шаст. — Просто перенапрягся, и такое ощущение, что зазря. Стар я уже становлюсь для… такого. Арсений тихонько хихикает, больше ответной реакцией, чем настоящим смехом. Пальцы его щекотно пробегаются по неподвижному Антонову боку и снова замирают. — Оно того не стоит? — Да. Да? Потому что — зачем? Просто бы пришли, пофоткались, а так не приятно никому, ни мне, ни тебе, ни… Сплошной невроз. Клоунский. Ладно, не сплошной, но ты знаешь, о чем я. — Ты просто выпил недостаточно. — Выпил я достаточно. Ирку вообще тошнило уже в конце, сидела белая вся. Реально паленое было? — Мне вот норм. — У тебя желудок луженый. Оба знают, что это неправда, но алкоголь Арсений действительно всегда воспринимает любой фактически без последствий. То ли Омские дворы его так закалили, то ли театр, то ли отцовские гены, кто знает. Арсений хмыкает и замолкает. Мыслей у него в голове роится всегда много — просто не всеми он делится. Антон знает, там работает сотня шестеренок разом, и не все из них приятного толка. Какая из них в конце концов заставит хозяина открыть рот — вопрос. Но Антон давно доверяет им, никакие из этих шестеренок его всерьез не перемелют. — Болит живот? — Да почти уже нет. — Хочу тебя погладить, — говорит Арсений, целуя вдруг в покрытое майкой плечо, — дашь? Антон мычит неопределенно. Хочет ли Арсений его утешить, или пометить территорию после сложного вечера, или просто засвербило у него — в точности не поймешь. У Антона, в любом случае, нет настроения на ответные ласки. И опять же — наверное, зря. — Как ты меня терпишь, — вырывается у него бездумное. Не отчаянное — просто тихое. — Чего? — Ничего. — Нет уж, скажи. — Иногда я сам себе противен, — делится Антон в темноту. Он хочет добавить, что чувствует себя грустной большой корягой, выброшенной на берег зимнего океана, и кому вообще нужна такая? В лопатку утыкается чужой лоб и надавливает — Арсений бодается. — У нас классное шоу вышло. — Ага. — Ты был сегодня красавчик. — Ага. Ох уж эти неловкие диалоги, в которых так трудно подбирать слова. Они редко подобным образом разговаривают — здесь нет места шуткам и поэтому особенно сложно. Антон эти странные обрывки пьес, написанных в полубреду каким-то выдохшимся сценаристом, впрочем, ни на что бы не променял. Особенно вот сейчас, когда бодающий его лоб все давит в спину, и тепло особым пододеяльным теплом, и пахнет стиральным порошком и смешанным их с Арсением запахом. — Не, — бормочет Арсений, — надо так: ты был сегодня кра-си-вый. И вообще. Хорошо держался. У Антона течет что-то из глаза, но он кусает себя за губу и молчит. Кивает, чтобы как-то отреагировать. — Раскис, это бывает. Перенапрягся. А мне почему-то сегодня все было как с гуся вода. Но я и сидел далеко от вас. И вообще ушел в какое-то путешествие в голове, знаешь, как бывает? У Арсения — чаще, чем у других. Антон снова кивает. — Смотрел на экран, знаешь, как зритель, давно уже не получалось так. Единственное, на бинго этом ебучем почти не мог глядеть на себя. Антон чуть улыбается, чувствуя, как соленая дорожка подсыхает на уголке его губы. Цепляется за это глупое «знаешь», как за якорь, Арсений вечно вставляет его куда не попадя, даже когда говорит на камеру с безликой аудиторией. Бинго… Антон представляет, как Арсений сидел — вцепившись в колени, выпрямившись и с максимально серьезной физиономией. — Ну, — он шепчет, — для широкой аудитории твои эти танцы передо мной… — Не перед тобой, — ощетинивается Арсений сзади, — это же не… — Да я знаю, — Антон шмыгает носом, неожиданно для самого себя, и выходит поэтому слишком подозрительно. Арсений сзади испуганно затихает — сообразил, видно. — Шаст? — Погладь меня. Арсений сначала действительно гладит — чуть неловкими пальцами, по плечу, по боку мягкому и, скользнув вперед — по животу, точно вдруг забыл, как хорошо знает это тело. Потом изгибается — одна из подушек падает на пол — и ищет смазку, тоже как будто неуверенно. Арсений боится чужих слез, но не потому, что мудак, а потому, наверное, что чувствует сразу слишком большую ответственность. Как будто приручил всех зверей леса и теперь, оказывается, должен оказывать им ветеринарную помощь, чуть что. Антон знает это, но ничего не делает с этим знанием — а упрямо жмется к нему спиной. Погладь меня. Защити. Сегодня так. Обхватив его под головкой, Арсений возвращает себе часть уверенности — здесь территория более знакомая. Закинув назад руку, Антон прижимает его еще плотнее к себе, так, чтобы сзади ощущать Арсения всей поверхностью тела. Тому не нужно намекать дважды — язык тела он всегда понимал лучше всех них, и вот Антон уже чувствует все тепло, которое тот способен дать — объятиями, губами где-то на загривке, твердым виском, плотным кольцом из пальцев внизу. Даже ногами своими он спутывает ноги Антона, и Антон снова чувствует, как слезы мокро текут по его щеке — теперь не оттого, что плохо, а оттого, что можно, наконец, отпустить себя. Рука движется быстро и умело, без лишних выкрутасов — как себе или как самому родному. Доводит до финала неумолимо размеренно, скользко и точно. Об Антоне заботятся, и позаботятся до самого конца. В грудной клетке становится тесно, мышцы бедер скручивает, и, когда Антон кончает, выдыхая судорожно и уже не скрывая стона, он звучит как рыдание. — Ну, ну, — шепчет Арсений, тыкаясь ему в шею носом и губами, — вот так, вот так. — Арс… — Легче? Да, думает Антон, да. Он кивает. Арсений вытирает руку и переворачивает его к себе. Антон отводит глаза — в темноте почти ничего не видно, и все-таки. Притянув за шею к себе, Арсений целует его — в висок, потом в губы, не пытаясь влезть внутрь, просто прижимается своими. — Хочешь глупость? — Давай. — Я хотел сказать, что ты никогда не был мне противен. Вот ты спросил, как я тебя терплю. И я хотел сказать, что никогда не было никаких… но это было бы неправдой. — Ну? — Я предупредил, что глупость. Ты знаешь, как я понял, что хочу тебя? Не сейчас, а в самом начале. Антон хмыкает, поджимая одну ногу ближе к себе неловко, но Арсений, похоже, в том настрое, где фильтр на речь выключается. — Я тебе этого точно никогда не говорил. Ты прислал кружочек ебучий в общий чат, где ты несешь пургу и в конце облизываешься. Не просто облизываешься, а весь язык этот свой вываливаешь зачем-то. Ну то есть понятно зачем, для комического эффекта. И я увидел и в первый момент даже выключил телефон, так противно мне стало. Просто отвратительно. — Э-э… — И потом, — Арсений фыркает сам из-за себя, но продолжает, — я понял, что лежу ночью и думаю про этот кружочек. Как идиот. Типа, мысли возвращаются и возвращаются. Закрываю глаза, и там снова… — К чему возвращаются? К языку моему? — Да. И к выражению лица. Ко всему вообще, к движению. Такое, знаешь, оно было… Непослушное. Не знаю, не объяснить. И я понял, что когда меня перекорежило, это было не отвращение. Я просто не понял, что это, потому что раньше такого не ощущал. — Может, это как с тентаклевым монстром в порно. Очень противные щупальца — дайте два. — Нет. — Нет? — Я хотел, чтобы ты меня поцеловал. С этим языком ужасным. И чтобы не только поцеловал. И чтобы, вообще, лицо твое оказалось близко-близко. И весь ты. И когда я это понял, я перестал… Не важно. Я понял, что понял. — Мм, — Антон тянется вперед и кончиком пресловутого ужасного языка на ощупь тыкается Арсению в нижнюю губу, но попадает в щеку. Тот отпихивает его: — Мне еще дрочить, не трогай меня. — Как-то противоречиво звучит, — Антон откидывается на спину и, задумавшись, хихикает, — то есть я тебя заарканил языком, получается. Как Веном. — Или я только что все это сочинил. Антон мотает головой — это даже не так важно. — Хорошую рассказал глупость. Спасибо. Мышцы больше не кажутся Антону тяжелыми. Сладкий сон постепенно наползает на него, не придушивая, а обнимая. Арсений улыбается в темноте и прислушивается к его сопению, пока оно не становится совсем глубоким и ровным. Fin