Проводник в новую жизнь

Четыре часа утра — прекрасное время для Нью-Йорка. Город ещё спит, на дорогах — только такие же бессонные безумцы, а ночная тьма постепенно сдаётся под натиском солнечного света. Горизонт розовеет, рабочий день кончился полчаса назад. Впереди ждут выходные и заслуженный отдых. И только радио готово вещать круглые сутки, каждые пару минут на новый лад. Прямо сейчас играет очередная милая песенка, и она бы так и осталась фоновым шумом, если бы не голос певицы, уж больно знакомый. Робин. Точно. Один из лучших голосов Америки, если не всего мира. Превращает любую, даже самую пластмассовую песню в настоящий хит. Она и по жизни такая же милая и скромная — этим и подкупает. «А ты ещё и подпеваешь». Мысли Галлахера застают его же самого врасплох. Ну да, подпевает. А почему бы и нет? Хорошее утро. Даже вонь с заднего сидения, и та не мешает. Он придерживает руль одной рукой, во второй — начатая сигарета. Прохладный ветерок уносит струйку дыма за собой, а навигатор ласковым голосом напоминает повернуть налево через полмили. В зеркале хорошо видно её — девушку, что уснула в мусорном контейнере и по-прежнему мирно посапывает, раскинув руки и ноги по всему заднему сидению. Она кажется чуть дальше, чем на самом деле: обман зрения. Жаль, что нельзя так обмануть обоняние. Да и вообще жаль, что всё так получилось. Первый раз к нему в бар она зашла где-то месяц назад. Её трудно было не заметить: вся в чёрно-жёлтом, большие глаза цвета янтаря, серые волосы до плеч. Улыбка — неловкая, когда заказывает Кровавую Мэри впервые. Просит повторить, чуть увереннее. Уходит. На следующий день приходит, заказывает всё то же самое и уходит, снова. И так пару недель. А затем входит во вкус, увеличивает дозу. Алкоголь раскрепощает, её пробивает на разговоры. Как тебя зовут? Давно здесь работаешь? Есть кто на примете? Я Стелла, я тут совсем недавно, жила с парнем по имени Сампо (бросил меня одну, мерзавец). Работаю... стыдно сказать даже. Но только по секрету: фоткаюсь с людьми в костюме енота. Она подмигивает, щёки горят румянцем. Намекает на провести вечер вдвоём, и если бы не профессиональная этика, может, он и согласился бы. Она правда милая. Только вот вчера... Он делает затяжку — чуть дольше, чем обычно, — и тушит сигарету о маленькую пепельницу в салоне. Начиналось всё как обычно: пришла, заказала Кровавую Мэри, потом ещё, и ещё. Несколько подряд. Он испугался за неё: столько за раз не выпивали даже самые откровенные забулдыги, а для столь нежной особы доза и вовсе была близка к смертельной. Он отказался ей наливать, и что тут началось! Она кричала — нет, орала дурниной. Ругалась то на английском, то на каком-то ещё. Жаловалась на то, что все вокруг предатели. Рыдала так, будто её должны были вести на казнь. Язык заплетался, слова смешивались в кашу, а потом она и вовсе прицелилась ему в глаз кулаком. И упала, так, что больше не вставала. К выходу ей пришлось ползти на четвереньках. Остаток вечера он провёл, как и прежде, за работой, но мысли о Стелле никак не выходили из головы. Что с ней? Добралась ли она до дома? Не обидел ли её кто-нибудь? Рука дрогнула, водка перелилась через край. Гость остался недоволен, и Галлахеру впервые наплевать: всё его внимание было не здесь, а вместе со Стеллой. Дорабатывать пришлось через силу. Впрочем, уйти далеко она не успела: отчего-то решила, что нет постели мягче мусорного контейнера, что возле бара, залезла в него и уснула, накрывшись одеялом из помоев. — Жива? — Галлахер слегка толкнул её по плечу, а она в ответ скривила лицо. — Дом твой где? Она спала слишком крепко, чтобы хоть что-то сказать. Память подсказывала район и пару вариантов улиц, но нужен был ещё и номер дома. — П-пятый. Злые желудочные демоны заставили её изрыгнуть молитву, прямо на его ботинки. Галлахера это не смутило: за столько лет работы он, кажется, повидал если не всё, то почти всё, что теоретически могло произойти с гостями бара. Но сладковатый запах гнили до сих пор здесь, только ещё смешался с горьким сигаретным дымом. К концу поездки тем же демонам начнёт поклоняться и сам Галлахер. Радио по-прежнему поёт очередную песенку голосом Робин, и мысли о ней перетекают в мысли о её братце — таком же красивом, как Стелла, и таком же поломанном жизнью. Они провстречались всего ничего, однако в этом «ничего» оказалось больше глубины, чем во всех его предыдущих отношениях, вместе взятых. Сандей был и романтиком, и страстным любовником, и просто хорошим собеседником. Каждое их совместное утро начиналось с горячего секса, и каждая ночь заканчивалась разговорами о смысле жизни и роли Бога в ней. Увы, религиозные догматы оказались сильнее запретных отношений, поэтому Сандей решил уйти. Было горько, было больно и до безумия обидно. Вместе с любовью к Сандею потихоньку умирала и любовь к жизни, и чёрт его знает, что бы случилось, если бы однажды в бар не явилась Химеко. Именно она и предложила провести пару недель в «Звёздном Экспрессе» — по сути, психушке на рельсах. «Экспресс» колесил по всей Америке, показывая, как люди живут и могут жить, и помогая нуждающимся. Сам он отказался: простого разговора с Химеко хватило, чтобы боль утихла, — а визитку потом передал Сандею. И тот без всяких колебаний согласился. Голос навигатора вновь возвращает в реальность. Вот и место назначения, вот и пятый дом. Из машины Стелла выходить не желает: кусается, пинается, снова обкладывает всех и вся многоэтажным матом. На этом, правда, её энтузиазм быстро заканчивается громким храпом. Галлахер держит её на руках, ключ от квартиры кольцом висит на пальце. Лифт не работает — видать, привычное его состояние — и приходится подниматься пешком. Первый этаж, второй, третий, финальный четвёртый. В квартире словно прошёл ураган: вещи разбросаны по полу, в углу спальни лежит огромная рваная голова мультяшного енота. И простыня, и одеяло — будто с помойки — или, может, и вправду оттуда. Он кладёт Стеллу на кровать, а рядом — визитку «Экспресса». Пусть сейчас она лежит, укрытая дырявым одеялом, но это будет последний такой день в её жизни. В следующий раз они встретятся на равных.