broken melody for loneliness

      Февраль. Подтаявший снег. Влажный воздух.              Ли Минхо набирает в лёгкие побольше морозности. Наблюдает за тем, как жители их небольшого города спешат домой к семьям. Следит за оставленными следами на сырой земле тропинок, ведущих к жилищам; за сменяющимися лицами; за жизнью, которая течёт так быстро. Ли Минхо — глава.              Господин.              Тот, в чьём подчинении несколько десятков человек. Покорных, отважных, — отпетых — сильных. Сбор якудза, группа. Братья по духу. Их дела не поддаются закону, — у них он свой. Честь и верность, — то, что характеризует каждого из тех, кто носит на кожаном поясе кобуру со стреляющим железом. Кто облачён в чёрное, дорогое, добытое трудом, нарушающим порядки города.              Вечер. Запах дорогих одеколонов. Гром одержимых голосов.              Казино — единственное место, которое якудза могут назвать домом. Они его оберегают, вьются выросшими птенцами. Тут ждут, тут братья. Здесь — свобода и деньги. Ли Минхо обеспечивает город развлечением, карой над неугодными, а свергнутых с океана — защитой.              Сирены. Покровители ледяных волн, воры сердец и жизней. Их голоса не для людей, не для хрупких. В них сочится чарующий яд, привязывающий к песчаному дну. У сирен была свобода, было царство и целый отдельный мир. Но. Есть но, и им пришлось ему следовать. Осквернили, запачкали. Их шеи пухли от обилия химикатов, сброшенных в океан. В одну конкурентную часть. В нескольких десятков километров от главного острова.              Гнев. Обида. Месть.              В душах несчастных рыб поселилось бессилие и вечная тяга к океану, с которым пришлось попрощаться. Больно. Для сирен нет большей тягости, чем невозможность вернуться в родные воды. Навсегда, а не на короткую прогулку по волнам. Их отравили. Их силком выволокли на сушу. Туда, где их можно взять под свой контроль.              Сопротивление. Злость. Попытки.              Смириться не вышло до сих пор. В сердцах гноится ненависть, горит тихим пламенем, ожидая момента, когда сможет разрастись до масштаба катастрофы. Чтобы ни один человек не выжил. Чтобы на земле остался лишь сильнейший вид. Вид, который не видит в себе больше той силы.              Порабощены. Заставлены. Поломаны.              Якудза дали шанс тем, кто готов был надломиться больше под властью других. Сиренам дали возможность жить, зарабатывая собственным голосом и внешностью. Они пьянят взглядом, манят сладкими речами, являясь главным успехом казино. Деньги — якудза, защита и жизнь — сиренам. Выброшенным на сушу рыбам. Трепыхаются, борются с воздухом, который заменил им воду.              У Ли Минхо в подчинении десять сирен. Обворожительных, упрямых. Приносящих деньги. Те расхаживают между партийными столами, заставляя делать более высокие ставки. Отдавать столько, чтобы можно было вернуться ещё. Не до банкротства. Азарт следующей попытки.              У Ли Минхо досье и стопка собранной информации про каждого работника. Про их достижения, провалы, ошибки, заговоры. Из всех выделяется Хван Хёнджин, лидирующий в сражённых клиентах. Ради его личика в казино прутся толпами. Заказывают в разы больше выпивки и закусок, лишь бы угодить холодному принцу. Сирене раскрепощенной, владеющей речами пленительными. Его шёлковая белая рубашка давно стала причиной громких обсуждений, уж слишком дразнили не до конца засстегнутые пуговицы и закатанные рукава.              У Ли Минхо — есть головная боль. Он не часто пересекается со своими сотрудниками, но есть один, который всё же наведывается в его кабинет чаще остальных. Бунтует, тем не менее принося казино один из самых больших процентов от выручки. Этот голос… Минхо его проклинает и принимает, как самое опасное и красивое, что когда-либо слышал.              Хан Джисон. Сирена до мозга костей, до ангельски-заманчивого шёпота, до морозящих душу чёрных глаз. Они топят в своей густоте и краске. И Минхо в них — признаться честно — старается смотреть поменьше. Да, у них заключён контракт, где ни он, ни сирена не могут причинить друг другу вред. Однако, наверное, быть захваченным чем-то чужим страшно. Одержимость. Зависимость. Для Ли Минхо это страх. А Хан Джисон будто может этот страх осуществить.              Гул. Вопросы. Мешанина из беспорядков в их родном районе.              Мерзость. У Минхо глаза в кучу от постоянно меняющихся под носом бумаг. Быть главой — далеко не значит быть незанятым, спихнув все дела на подчинённых. Так нельзя или просто Минхо так не может. Сгребает себе побольше, так что локти некуда положить на довольно массивном деревянном столе. Тот крепко выдерживает натиск возложенных Минхо на него обязанностей.              Душно. Жмёт галстук, перехватывая горло в идеальный круг. Раз — часы отбивают полночь. Ударный — из стороны в сторону — язычок бьёт положенные двенадцать стуков о металлические бортики.              Лампа мигает, видимо, взывая о пощаде, потому что нагрелась за время работы до непозволительно громкого — айщ. Обжегся о раскалённое стекло, пора бы дать ему отдохнуть. Минхо вздыхает, трёт глаза и откидывается головой на спинку высокого стула. Жесткого, с просижанной сидушкой.              Нужно проветриться. Подышать свежим воздухом, а не тем, в котором пыль, тлен и влажность пропитанной бумаги.              Шаги медленные, Минхо пропускает через себя ночь и тишину, расправляя наконец плечи. Костюм тройка, кожаные перчатки и побитые ботинки, потому что найти подходящую обувь проблема, а эти уже подстроились мягкой обивкой под стопу, а шнурки в идеально расслабленно-плотном состоянии.              В окнах давно нет света, может, только в отдалённых уголках мелькают блики ламп, но не более. Город спит, погруженный в сон под звёздным небом. Для размышлений есть целая дорога до океана, там можно дать им волю. Отпустить по пробирающему до костей ветру; высвободить, дав возможность наконец вылететь из головы. Это необходимость.              Для Минхо нет ничего вокруг, что цепляло бы взгляд. У него расплывается окружение: сливается с темнотой. Рябит и сбоит собственный организм, оттого что его вечно перенапрягают. Возможно, стоит задуматься о ком-то, кто разделит с ним часть обязанностей.              Ха.              Подумает потом. Что он, ссохнет в тридцать пять? Нет, будет проезжать по себе ещё лет двадцать точно. Никакой замены. Всё.              Сам.              Хм?              Мелодия? Минхо смаргивает усталость, которая так и норовит вновь заполнить его глаза. Точно ли это она? Что-то странное. Что это. У него тело отказывается подчиняться, начиная двигаться быстрее, уверенно шагая в сторону расщелины скал, между которыми извилистая дорога воды к океану.              М-м-м. Мм-м. М-мм-м.              Заполоняет голову пустота, обхватывая тёплой темнотой. Сгущается внутри доверительное чувство к этому голосу, сладкому. Минхо не может перестать идти, ведомый, нуждающийся в том, чтобы уловить каждую правильную ноту. Берущую за душу…              Воздух теряется, опора тоже. Минхо слабеет, падая на белый песок. Грязный. Влажный. Пальцев касается первая волна леденящей воды. Но она не пугает. Она — заманивает к себе. Зовёт.              М-мм. Ммм-мм-м-мм. Мм-м.              Глубокое, плавное, пленительное. Минхо не видит ничего перед собой кроме отражения звёзд и Луны на ряби воды. Ему нужно туда. Нужно кого-то найти. Пальцы сгибаются, скребя песок и влипляя тот в ногти. Костюм пачкается в коленях, а ботинки утопают в сырости. Минхо одержимый. До собственного ужаса, который полностью заглушён чужим голосом. Сердце не хочет кричать о помощи, оно лишь с радостью открывается пробирающему мурашками чудовищу.              Сирена ли, магия ли или просто перенапряженный организм — Минхо не важно. Для него есть только вода, что стала температуры топлёного молока; голос, проникающий под кожу лунной патокой; и мысли, которые хотят найти источник. Родник. Необходимость.              Забери меня.              Испей.              Спаси.              Ли Минхо погружается в воду как чертов пьяница, искушенный добычей и новым глотком. Но вместо дешевого пойла — надежда. Там, в глубине, на самом дне, обязательно будет спасение. Оно отдаст ему воздух, подарит свободу. Минхо не сомневается ни в чем, когда гребёт руками в толще воды, стараясь достичь того, кого не увидеть глазами.              Кожу жжёт лёд, пока внутри раскаляется кровь. Он закутан в спасительную мелодию. Мелодию, что дарит ему веру. Растекается вместе со слезами от того, что ничего не видно. Ни источника, ни дна, ни — господи — ничего. Пустота.              Минхо раздражен, и горло его тоже от попавшей соли. Про себя ругается и матерится от того, что допустил это. Куда он поплыл, где он. Господи, он умрёт. Глубина. Отчаяние.              Брыкается, старается выплыть, гребя изо всех сил, что вылились из него стоило только услышать голос. Он слаб. Беспомощен. И, боже, вот так и погибнет?              Ноги не слушаются, руки тоже. Проклинает себя последним идиотом. За что ему это. Сирены мстят? Почему перестали топить его. Закончили бы начатое. Воздух. Ему нужен вдох. Кислород.              Просить о помощи позорно. Минхо отрицает и правда старается отдать всего себя на попытки. Сам. Он сильный. Не слабый, это всё ложь, навеянная страхом.              Вокруг тьма, холод, обречённость и горящие солью глаза. Те силятся увидеть свет, заглушенный толщей воды. Наверх, как же ему нужно туда.              Попытка.              Ещё.              Давай!              Тело против него. Тело сдаётся. Руки бессильно подхватывает течение, пока Минхо тонет. Его тянет вниз, прижимает, а в голове пусто и глухо. Только смех раздаётся в дали сознания, над самим собой. Вот он каков — отважный господин. Тонет, не справившись с природой, с сиреной.              Мощной волной его вытягивают чьи-то руки. На воздух, свободу — вдох. Минхо дерёт горло кашлем, пока лёгкие жжёт напряжением и вновь запущенным кислородом. Глаза не могут сфокусироваться на окружении, моментально закрываясь. Но Минхо успел уловить силуэт, который уверенно нёс его к берегу.              Сильная спина с острым плавником от первого шейного позвонка до конца лопаток; тонкие перепончатые уши, отливающие перламутром; густые тёмные волосы, смоченные солёной водой. Ли Минхо загипнотизирован образом, который дорисовал у себя в голове. Интересно, это та же сирена, что чуть не погубила его?              — Кха! — давится, тошнит водой, что успела забраться в глотку. Минхо срывает с себя галстук, рвёт пуговицы лишь бы освободиться от удушья. Он грязный, выживший, в смятении.              — Давайте, ещё немного. Вся вода должна выйти, — живота касается рука, надавливая. Спину гнут ниже. Нос раздражает соль, выносясь мокрыми дорожками.              — Ты, — Минхо спустя какое-то время наконец поднимает привыкшие к свету глаза.              — Да, я.              — Ты… пел?              Злость разрастается ядовитым плющом, заставляя вспомнить о том, кто перед ним. Его личная головная боль — Хан Джисон. Эта сирена улыбается. Но не с привычным вызовом, это скорее был рефлекс на любые его слова. Джисон обнажён, но Минхо на это плевать. Пускай объясняет.              — Почему вы здесь?              — Почему ты пел?              Одновременно.              — Отвечай, Джисон, — даже не пытается встать, потому что знает, что может упасть. Поэтому Минхо просто опускает вес назад, на выпрямленные руки. Впивает взгляд в фигуру напротив. Глаза в глаза. У Хана радужка затоплена чёрным. Углём. Кожа блестит неестественным белым.              Красив.              Однако для Минхо достаточно сухого факта. Ни фантазий, ни вожделения.              — Нельзя петь?              — Вам — нет, — отводит мешающие пряди волос назад. С силой. Да, так лучше. Немного приходит в себя, напоминая себе о том, что убивать нельзя. И о том, что горячится. — Не такие песни, Джисон.              — Знаю, — вздыхает не слишком виновато. Отводит взгляд в сторону. — Сегодня полная Луна.              — Так плохо?              — Терпимо, — глаза возвращаются в норму, стоило только тучам закрыть светило. — Одолжите ваш пиджак?              Минхо молча снимает с себя элемент одежды. Отворачивается, когда Хан встаёт, чтобы накинуть его на тело. То доходит ему до середины бедра. Оно мокрое, вряд ли комфортно. А где же его одежда? Наверное, оставил где-то далеко.              — Я не думал, причинять кому либо вред, — начинает говорить, но тон не походит на оправдывающийся. Скорее вынужденный. Перед ним всё же чуть не убитый им Господин. — Мне просто было нужно…              — Да, понял. Не продолжай, — отмахивается, поднимаясь следом. Не хочется слушать этот цирк. — Пойдём. Нам давно пора спать.              — Вмест-              — Джисон.              — Да-да, не испытывать ваше терпение, — Хан идёт рядом. Минхо слаб после сегодняшнего приключения, поэтому иногда ноги норовят подвести его. Джисон единожды предложил помощь, но получил сухой отказ. Ответом сирены на это послужил безразличный — хмык.              У Ли Минхо тысяча дел, которые снова наваливаются на него стоило только солнцу взойти. То гость устроил погром в зале из-за проигрыша, то жители прибегут с просьбами остановить грабежи чужаков, то затопит нижние этажи, то… То сердце начнёт странно стучать при мысле о Хане.              Неправильно.              Не контролируется.              У Ли Минхо — болит душа. До выворачивания наизнанку. До накалённых тревогами нервов. Он не может это чувствовать. Он не влюблён, не успел бы. Поводов не было.              Только песня.              Одна. Проклятая. Песня.              — Хан Джисона в кабинет, быстро! — бьёт по столу, пока его люди уносятся в поисках провинившегося. Наверное, под перчатками покраснела кожа от удара. Минхо не видит и не слышит ничего перед собой, потому что в голове трещит и звенит осознание — с ним что-то произошло. Сделали.              — Господин, вы звали?              — Защёлкни дверь, — басит, упираясь ладонями в исписанные листы бумаги. Привычное хладнокровие ускользает, оставляя место чему-то горячему, чужеродному. То заставляет хотеть оказаться ближе к Хану. К сирене, в глазах которой еле заметное веселье.              — Уверены, что хотите остаться со мной наедине? — делает шаг. Спрашивает. С издёвкой, с дерзостью. Им как всегда движет бесстрашие, раз так глупо приближается к Минхо.              Хочу.              — Нет-нет, Джисон. Остановись! — снова удар. Тупая боль по телу, дрожь от того, что Хан действительно остановился. — Что ты сделал, — шепчет себе под нос. Хмурит брови, сводя всё ближе к переносице. Минхо не хочет — точно ли? — смотреть на Хана снова. Но крик должен его достать, поэтому возвращает взгляд в тёмные омуты. — Что ты сделал со мной, Джисон?!              — Не убил.              Минхо дышит глубже, ищет ответы. Старается не сорваться вперёд, приставив к открытому горлу пистолет. И тело открыто… Бледная грудь, едва прикрытая овечьей шубой. Вздымается. У Ли Минхо проблемы. Он рассматривает того, в ком не видел никого, кроме обычного раздражающего рабочего.              Успокоиться не выходит. Контроль не возвращается.              — Та песня, Джисон, её значение — убийство? — вдох сквозь зубы. Он знает ответ. Но Минхо нужно услышать его от сирены. Внутри всё кипит.              — Да.              — Тогда какого чёрта ты распевал её рядом с нашим домом?! — бумаги летят в сторону. Пара достигает нешелохнувшегося Хана. — Какого, мать его, дьявола ты позволил себе открыть рот?! — стучит массивным каблуком ботинок по скрипучему полу, когда налетает на сирену. На понимающую сирену. — Что. Со. Мной. Происходит.              Мех сжимается в руках, поднося лицо ближе. До дыхания в чужие губы. До стука сердца, молящего сорваться.              — Вы зависимы.              — Чт-              — Я тоже.              Джисон слегка размыкает губы. Слабо. Повиновенно. Только сейчас Минхо понимает, как близко они находятся. Что дверь заперта, они одни. И всё ещё — близко. Взгляд неосознанно пробирается по острым чертам, которые покрылись лёгкой испариной. В горле ком из желаний, которые рвутся наружу. Внутри распухает чувство, жадно забирая всё место себе.              Неправильно.              Хочу.              Минхо целует. Прижимается плотно, до сорванного вдоха, стона. Он не жалеет себя, Джисона, будто без этих губ он умрёт. Будто отними его от этого тела, и жизнь перестанет быть нужной. Мысли испаряются, стоило только сирене зарыться ему в волосы. Оттягивает, дерёт, чтобы видимо держаться.              Мажет языком, врываясь. Облизывает до стекающих слюней, помечает то, что должно принадлежать ему. Наркотик, необходимость. Ли жаден до этих губ. Его руки смыкаются на доступной шее, тянут ближе к себе, чтобы между не было ничего. Ни воздуха, ни места, ни грёбанных чувств, которые обрушились лавиной. Поработили.              Взяли контроль.              Пространство сужается до тихих нуждающихся стонов и поцелуев, показывающих власть друг над другом.              Минхо в ужасе.              Минхо может прийти в себя только спустя несколько довольных — в них были намешаны и страх, и гнев — мычаний.              Отталкивает назад. Скорее себя, чем Джисона. Минхо смотрит на свои руки, как на предателей, потому что не верит в то, что способен на что-то настолько импульсивное и… Господи. Что он сделал.              — Почему… — Ли смотрит на того, кто недавно жался к нему близостью. Стонал от глубоких поцелуев.              — Вы — жертва. А перед тем, как убить жертв, мы туманим им разум. Любовью.              — Это нельзя назвать так.              — Хорошо. Тогда я вас соблазнил, — стискивает кулаки. Мимолетное действие. Не от злости на Минхо, Хану тоже сложно держать себя в руках. Ситуация отвратная. Невозможная в их отношениях. — И сам иду в комплекте с собственным проклятием.              — Мило. Значит, пока ты не убьёшь меня, то мы будем вешаться друг на друга как какие-то… Ахг, — массирует виски, чтобы вернуть хоть каплю самообладания. После их небольшой — эм — стычки, сделать это получается легче.              — Мне нужно утащить вас на самое дно.              — Я умру.              — Я не позволю.              — Уходи, — Минхо не выдерживает. Его голос глухой, уставший, но не терпящий возражений. Ему нужно побыть одному. Сирена уходит, не удостоив взглядом. В первый раз послушался без всего: дерзости, игривости, шутовства. Просто — ушёл.              У Ли Минхо — есть головная боль. Хан Джисон и то, что несут мысли о нём. В них нет привычного закатывания глаз или возмущения от нахальства. Только сучий трепет. Пышущий его кровью и чувствами. Лживыми: пропитанными магией голоса.              

*

      Три дня. Три чёртовых дня — именно столько Минхо вышло продержаться без присутствия Джисона. И если тот также зависим, то почему не приходил? Или его симптомы легче. Но это невыносимо. Эту боль переносить куда сложнее, чем ножевые, потому что не знаешь, когда она закончится и какой предел. Известно только одно — слова, сказанные Джисоном.              Но Минхо не готов. Ни довериться, ни уж тем более падать на дно. Перетерпит. И не такое происходило.              И всё же Хан ему нужен. Этого просит теперь неподвластное ему сердце.              — Хан Джисона ко мне, срочно.              Кабинет напоминает о том, что было несколько дней назад. Срыв. В пропасть под названием: сирена. Какая-то магия, мысли о которой выворачивают отторжением и попытками справиться. Ли не хочет допускать возможность думать о том, что он настолько слаб перед другим существом.              — Господин, я пришёл.              Хан выглядел не лучше. Синяки под глазами, радужка которых полностью застилала чёрным. Глубоким и таким, что кажется Минхо уже оказался на том самом дне.              — Пройдёмся, — Джисону не нужно объяснять, он просто следует за ним. Сбросив прежнюю яркость и отпустив колкость, словно погружен в проблему их проклятия не меньше. Жить хочется. Каждому.              Идут не сбавляя шаг. Хан шаркает камни, которые встречаются ему на пути, и даже словив предупреждающий зырк, не остановился. Минхо сначала хотел повозмущаться, что вот мол: всё серьёзно. На кону их жизни. Однако сдался, пнув камушек, отскочивший от обуви Джисона.              От того не исходит страха, а может, Ли его не увидеть. Джисон держится стойко, молча. Хотя взгляды красноречивы: пепелят спину, будто шепча: я тоже не рад, я жертва, как и вы.              Светает. Кирпичные крыши домов постепенно озаряются первыми лучами восточного солнца. Бликуют выпавшим снегом, чуть прикрывающим мох и потёртости. Красные фонари теперь выглядят не такими яркими без контраста с чёрным небом. А люди всё также живут. Продолжают спешить по делам, иногда оборачиваясь на видных представителей здешней элиты.              Форма якудза. Открытость и внешность сирены.              Ахг. Минхо не любит внимание. Когда как Джисон наоборот: равняет с ним шаг, улыбается прохожим. А те боязно восхищаются.              Если сирена не подарила океану новую жертву, то короток срок такой сирене. Только да — убить. Или нет — умереть.              Они пришли к океану. Спокойному, ветряному. Смотрят вдаль, думая о своём. Им правда есть о чём. Да и охладить мысли было необходимо, потому что те метались от злости, до жадности. Минхо ненавидел себя за то, что поддавался чувствам, шипя в подушку ночью. Сжимаясь всем телом на простыни, молясь, чтобы Джисон оказался рядом — сбросил его напряжение.              Нет. Не его. Не он испытывает возбуждение. Это проклятие, и только оно. Дьявол.              — Почему ты решил, что утащив меня на дно, мы снимем это чёртово наваждение, — Хан стоит по щиколотку в воде. На фоне скал, он выглядит намного меньше, чем в зале его казино. — Я же не умру.              — Наша задача — не совсем смерть. Точнее не та, которую вы привыкли знать. Отсутствие чувств — тоже смерть, — голос лишён эмоций. Делает шаг в океан, останавливается. Поворачивается на Минхо, выдерживая паузу.              — Лишишь меня души? Оставишь куклой, которая только и может, что жрать, мочиться и спать? Джисон, договаривай, — внутри бурлит гнев. На ситуацию, и на абсолютно лишнее сейчас желание подойти ближе и проверить, не замёрз ли Хан.              — Океан заберёт проклятье. Насытится вами и мной, мне лишь нужно успеть поднять нас раньше, чем не останется ничего кроме бездушной оболочки.              — Всего лишь, — усмехается. Давит ядом, что сочится, не переставая. Минхо нужно заглушить этой злостью всё то, что он сдерживал в течении нескольких дней. Тянет шеей в бок, разминает. Переводит вспышки эмоций в безобидные действия, потому что присутствует риск сорваться вперёд. Подхватить Джисона под бёдра и целовать-целовать-целовать. — Кхг, — жмёт на глазницы, чтобы не видеть. Дышит громче, чтобы удержать себя в равновесии.              Но всплеск воды слышен. Значит, Джисон идёт к нему.              — Отойди.              — Мне тоже тяжело, — факт. Ли может представить то, что может происходить с сиреной. Но им нельзя допустить срыва. Чего-то сложного. — Нам нужно продержаться до момента, пока вы не доверитесь мне, — кажется, Хан зашёл ему за спину.              — Ха, снимаешь с себя ответственность? Как прекрасно, что теперь я виноват в том, что мы сейчас испытываем, — Минхо не может не язвить. Он слишком открыт. Раскалён. Не может перестать, так как чувствует, — господи, подойди же ты ближе — как чужие руки обвивают его талию.              — Я не это хотел сказать. Я не виню вас. Если нужно время, то дайте его нам, стоит только, — Хан обнимает крепче, прижимая к своей груди. Шепчет в самое ухо, целуя аккурат место за ним. — Позволить мне вас касаться.              Минхо не в силах сопротивляться больше. Откидывает голову назад, на мягкое плечо, давая доступ к небольшому участку шеи, не скрытому костюмом. Глаза устремлены в бескрайний океан, идущий дорожкой между скалами. Но его целуют долго, ведут влажные дорожки от подбородка до ободка рубашки.              Минхо прикрывает веки с тихим: хорошо, я дам нам время.              Время. Сколько они смогут так продержаться, бегая от чувств до последнего, до ломки. Когда тело крючит в желании владеть и властвовать над другим. Когда голос глушит подушка и одеяло от криков отчаяния и борьбы с ситуацией. Минхо никогда не ощущал себя настолько слабым. Он же уже переборол всё, что только мог.              Стал сильным. Беспристрастным.              А что теперь. Что?! Будто откатился назад. К самому началу, когда он себе не подвластен и любая мелочь выводит из себя.              Он отбивает ногой нервный стук, наблюдая с балкона второго этажа на заполненный азартом зал. Гремят эмоции выигрышей и ставок, пока рядом вьются сирены. Довольные тем, что удалось поиграться на хлипком эго, подначивая тратить огромные суммы. Всё это приносит казино деньги, репутацию. Выгоду.              На столах раздаются всё новые и новые партии, карты ложатся изнанкой вверх. Фишки сыпятся с выстроенных гор на зелёную обивку столов. У людей горят глаза: дикостью и безумием.              В отдалённом углу есть небольшая сцена, на которую ровно по часам выходит сирена. Чтобы незаметно распространить свои корни мелодии в сердцах; ненавязчиво внушить необходимость приходить сюда. У Ли Феликса глубокий голос, проникновенный. Тот заставляет не забывать дорогу в это место, не бояться потраченных денег. И лишь когда останется пара бумажек в кармане — уходить. Копить. И возвращаться.              Здесь нет хороших людей. Нет тех, кто зашёл исключительно из любопытства. Эти люди не знают, что у них не было выбора изначально. Город страдал от них долгие годы, пока за дело не взялись якудза. Их методы могли назвать негуманными или лицемерными, но простой народ — большая его часть — уважали их.              Практически семьдесят процентов от доходов уходило на восстановление зданий, порта, дорог от погрома. Войны среди своих. Тех, кто посчитал этот город проблемой и помехой: не стоящим внимания. Убийством таких не искоренить, спрячутся. В начале это был единственный способ, у Минхо на руках достаточно крови и смелости наносить последний удар, не боясь последствий.              Это прошлое. Грязное от скверны мразей; мокрое от слёз, которые пришлось пролить в поисках правды и своего места; тёмное, потому что была только цель, поставленная отцом.              Сейчас по-другому. Спокойнее, будто всё идёт само собой, как нужно. Единственное, что мешает — это головная боль.              Джисон кружится у какого-то очередного толстосума, участвующего в игре. Сирена шепчет на ухо что-то такое, отчего у него липко бегут глаза сначала по столу, а потом по телу. То как всегда нагло провоцирует на взгляды. Шуба на нагое тело, тонкая цепочка серебра на шее. Минхо скрипит челюстью, потому что не хочет чувствовать ревность. Всё это — буквально работа сирены.              Но сердце так и забивает тонким гвоздём — подойди, отними, покажи.              Моё.              Хочу.              — Господин, вы в порядке?              — Да. В полном, — клонит шею, сжимает и разжимает пальцы. Перчатки скрипят дорогой кожей. Нет. Не его. Не хочет. Джисон — его рабочий. Винтик во всём этом механизме со своими мыслями, проблемами и так далее.              Минхо не может заявлять какие-то там права. Он не собственник. Вроде бы не был им.              Но и дорогого его сердцу тоже ничего не было. А Джисон, что? Этим стал? Ха.              Ха… Минхо хочет истерично смеяться, натягивая на себя маску Óни, когда замечает, как Хана начинают гладить, норовя зайти дальше бедра. Здесь не бордель, а казино. Если этот ублюдок хочет трахаться, пускай идёт в другое место.              Сирена хмурится. Минхо, приближаясь, видит, как темны его глаза. Кажется, в них плещется желание убить. Такого позволить нельзя.              — Дорогой клиент, — тяжёлая рука опускается на неприятного вида мужчину. Заросший, с подтёками пота, выглядывающим из не застёгивавшегося пиджака, кряхтящий. Минхо мерзко. Джисону тоже. — У нас не принято так обращаться с персоналом.              — Кхг, ещё один из этих в масках. Чё, лица стремные что ли, стыдно подходить без неё? Да неважно, я знакомый вашего Господина, так что если понял с кем имеешь де-, э-э, полегче. Не сжимай так сильно, — мужик не слышит, от него разит алкоголем.              — С Господином, значит-ца, знаком? — ведёт рукой выше, захватывая шею. — Мне почему-то кажется, что он тебя не знает.              — Чё ты пристал, а? — глаза забегали от маски к Хану. А тот не выражает эмоций. Пустота. Страшная, непроницаемая. — Сам-то кто такой?              — Оу, я? — Минхо напрягает пальцы, давя всё сильнее. Мужчина цепляется за него, скребёт по костюму. — Тот, кто не терпит здесь таких, как ты, — приподнимает край маски, чтобы посмотреть прямо.              — Ты-ты…              — Узнал, какая прелесть, — откидывает его в сторону, на пол. Вокруг уже собралось приличное количество зрителей. Минхо щёлкает пальцами, и мужчину тут же утаскивают люди в черном. В таких же масках демона.              Щёлкает ещё раз. Песня сирены звучит раньше положенного, восстанавливая порядок в заведении. Люди возвращаются к делам, будто не было перед ними этой сцены. Феликс выполняет свою работу отлично.              — Пойдёмте, — Минхо берут за руку, уводя из этого места. И якудза позволил эту наглость сирене. Сейчас это касание — побег. Нужда.              Коридор встречает пустотой и мрачностью слабого красного освещения. Только картины, бесконечные двери и они. Идут, пока Джисон не останавливается.              — Вы не доверяете моим навыкам? Подумали, что я не смогу отвадиться от этой грязи? — Хан стоит в метре от него. Выплёскивает, видимо, всё, о чём думал разом. На его привычно спокойном и игривом лице — закипающая злость. Почему.              Почему Джисон злится на что-то столь обычное?              — Не разговаривай в таком тоне, — терпеть, когда нервы на пределе — Минхо не намерен.              — В каком, Господин? — шаг ближе. У обоих. Между ними странная смесь между вынужденным возбуждением из-за проклятия и обычным всплеском ярости на фоне сдерживания того самого возбуждения. В них текут раскалённые чувства, побуждая к действиям.              — В том, где ты забываешь своё место.              — И моё место где? Под вами, да? — в улыбке ничего доброго. В глазах ни проблеска света.              — Дошутишься, Джисон. Я твой Господин, помни в каком ты положении, — они подошли друг к другу. Минхо тычет пальцем в чужую грудь. Сердце. То бьется, прося быть услышанным.              — Так ответьте, ответьте мне! Как ещё мне нужно сломать свою гордость, чтобы угодить человеку?! Скажите, м, как?! Преклонить колено? Отрубить палец? Отсосать вам, ведь вы хотите этого, да? Я тоже, как бы не проклинал собственный голос, он сильнее меня и моих желаний. Давайте же, уничтожьте меня, — Хан на грани. Он не плачет, но глаза не дают соврать о том, как ему больно внутри.              Минхо теряется. Не может сделать ни единого шага прочь, чтобы не видеть чужую слабость. Ему нельзя, не дозволено знать о том, что думает Хан. У него не должно возникать мыслей о чем-то неправильном.       — Молчите? Почему вы молчите, Господин?! Я вам противен, да? Не нравлюсь вам таким разбитым? Лучше когда я весел, наивен и бешу вас наглостью? — руки плещут по воздуху, отражая эмоции, которые не в силах держаться внутри. Хан давит, ломает изгиб бровей, внутри борясь с собой. Он тоже изменился из-за чёртового проклятия. — Я-я, господи, я сошёл с ума.       — Мы оба, Джисон, оба, — Минхо кличит себя идиотом. Придурком. Но обнимает уязвимый сгусток чувств. Гудящий от напряжения и страха того, что его застали в таком состоянии. Сгребает сначала мягко, пока не ощущает ответные касания к спине. Плотные, лишь бы не видели. Минхо тоже не хочет смотреть на боль в чужих глазах. — Тебе не нужно угождать мне. Не нужно ломать себя. Я сделал то, что сделал не потому, что сомневаюсь в тебе. А потому что не смог справиться с собой и своими желаниями. Мою проклятую сирену осквернили. Не смог просто стоять и смотреть.       — Я не ваш, — тихий шёпот в плечо. Напоминающий, пытающийся спасти осквернённую гордость. — Что бы вы сделали, если бы это был не я?       — То же самое. Но может, не своими руками. Не потерплю такого отношения к работникам. Даже, если они в тайне хотят меня убить, — усмехается. Легонько гладит спину. Минхо не умеет успокаивать. И, возможно, у него и не получается. — После той ночи, я мало что понимаю. Ни то, как мне воспринимать тебя без примеси подтекста в виде мыслей о поцелуях. Ни то, как доверить жизнь, опустившись на дно, чтобы та не оборвалась раньше из-за обычного желания коснуться так сильно, что-. Боже, Джисон. Ты сильная сирена, ни разу не сомневался в твоих способностях. Это проклятие…              — Жестоко, — Хан утыкается носом в шею. Вдыхает запах табака и хвои.              Джисон знает каждый чёрный ход и комнату. Минхо уверен, что тот привёл его именно в этот коридор не зря. Здесь проводятся исключительно запланированные строгим расписанием игры. А сегодня здесь никого быть не должно. Предусмотрительно. Но всё равно стоять так, посередине, некомфортно.              — Господин, — Ли чувствует поцелуй. Не робкий. Шею обжигает. Руки обнимают крепче, чтобы удержаться. — Нам нужно провести ночь, если хотим выжить. Исполните обещание, дайте нам время.              — Я не давал обещаний, — рывок, Минхо подхватывает Джисона под бёдра.              — Угу, понял, — ерошит уложенные волосы, за что получает шлепок по заднице, обтянутой тонкими брюками. — Что же вы, уже не можете держать себя в руках?              — Да.              Джисон снова утыкается в шею. Тяжело дышит, пока руки развязывают тугой галстук, ослабляя. Растягивает первые пуговицы.              — Тоже слаб?              — Даю возможность вашей одежде сохраниться, потому что как только дверь захлопнется, я планирую наброситься на вас.              Минхо не отвечает. Понимает их ситуацию. И чем ближе его спальня, тем глубже прячутся сомнения по поводу того, что они делают. Всё исключительно для того, чтобы выжить. У Минхо перед глазами только цель о свободе от навязанных чувств, которую он почувствовал тогда после поцелуя. Но что случится после… Господи, у него поехала крыша. Точно. И у сирены тоже, потому что как и было сказано — на Минхо набросились.              Ворвались в рот горячим и влажным языком, требуя повиноваться. Требуя — отпустить все мысли. Да, неправильно. Странно. Быстро. Не по их воле, но они должны — обязаны — подстроиться под ситуацию, задавив все возгласы против. Это банальная необходимость. Та, из-за которой они стонут от крепости поцелуев, бегущих вместе с их пульсом по телу.              В комнате с чёрными стенами мало мебели, убранств. Только панорамное окно с видом на океан, кровать с красными простынями и одинокое кресло с торшером в самом углу. Видимо, чтобы любоваться видом. Минхо валят спиной на постель, продавливая сверху. Хану мало, Хан жаден. Кажется, он сдерживал себя сильнее всё это время.              Руки быстро снимают расслабленный галстук, пиджак, жилетку, рубашку. У Джисона на пол летит его шуба, оставляя на обозрение сияющую перламутром кожу. Под ней тонкие дорожки вен. Неестественно и завораживающе. Обманчиво хрупко. Хан глотает слюну, гипнотизируя в ответ.              — Рыбки Кои? — ведёт пальцами по татуировке. Две рыбы опоясывают хорошо сложенный торс. Чёрная краска контрастирует с проблесками бордовых чешуек. — Какое значение они имеют для вас?              — Выжить в любых условиях, — для Минхо сейчас нет большей красоты, чем Джисон, который поедает его взглядом, оторвавшись от губ. Ему действительно интересно. Это приятно. По обычному.              — Вам подходит, — гладит. Медленно, до мурашек. Приземляет их взвинченное состояние. Но пальцы идут дальше, к месту, где хвосты заканчиваются. — Я могу снять их с вас?              — Снимай, — Минхо затуманен, поглощён. Ему практически не страшно быть настолько открытым перед сиреной. Это всего лишь головная боль. Он разделит. — Не хочу быть один, — взглядом указывает на оставшуюся одежду у Хана.              Тот кивает, понимая. Они на равных условиях. Ими движет возбуждение от проклятия, которое перекрывает ужас перед тем, кому не привык доверять. Господин и подчинённый. Хозяин и тот, кто подписал контракт. Главный и порабощённый.              Обнажены, накалены до предела. Минхо тянет на себя, чтобы поцеловать. Мягко сминает пухлые губы, передаёт, что всё хорошо. Лижет и ласкает того языком, чтобы держался вместе с ним. Им не стоит забывать о том, что всё это — попытка выжить. Прикоснулись ли они хотя бы кончиками пальцев, если бы не это проклятие? Увидел бы якудза в сирене что-то большее, чем просто инструмент? А смогла бы сирена избавиться от чувства ущемленной гордости от повиновения какому-то якудза?              Эти вопросы сложные. Потому что теперь никогда не будет этого до. Минхо уже узнал, как сирена злится и беспокоится. Все эти эмоции не могут быть просто забыты: слишком ранимые и хрупкие. Минхо узнал, насколько может быть хладнокровна сирена в моменты, когда нужно действовать. Узнал, какие на вкус эти губы и тело. Узнал, новый оттенок чёрного в глазах, что раньше настораживали.              — Джисон, — тихо стонет, потому что по члену томительно водят одним лишь пальцем. Предэякулят течёт мелкими каплями, которые Хан заботливо распределяет. — Не дразни.              — М-м, но вам же нравится, — Хан наклоняется ближе, соприкасаясь грудью с его. Трётся по чувствительной вспаренной коже, всё же беря член целиком в ладонь. Проводит резко вниз, проскальзывая по твёрдой плоти. Господи, Минхо позорно хочет стонать прямо в ухо этой наглой сирене. Вседозволенной. Горячей.              Эта тёмная чёлка так и просится, отвести её в сторону от голодного взгляда. Минхо хочет — безумно — смотреть и тонуть. До неправильного. До сумасшествия. Пульс стучит в ушах с очередным скольжением.              Но что-то не так.              — Джисон, покажи руки, — тот в недоумении. Ступоре. Просто протягивает вперёд тыльные стороны ладоней. — Переверни, — кажется, Джисон догадался, судя по выпустившемуся воздуху из лёгких.              Там шрамы. От острых ногтей.              — Ты сдерживаешь себя всё то время, что находишься здесь, — Минхо неосознанно хмурит брови. И с чего бы ему беспокоиться? Этой сирене точно больше лет, чем ему. Опыта тоже. Наверное, в глазах Джисона он просто глупый человек, который, так уж вышло, его Господин. — Забудь. Это не моё дело.              — Не ваше, — не дёргается, не отнимает рук. Хан рассматривает эмоции на его лице, проходится по каждой складочке еле заметных морщин от вечно нахмуренных бровей. По крохотному шраму в уголке губ. И по глазам, которые ждут. Чего угодно. Приговора, смеха, злости. — Но между нами теперь чуть больше близости, чем раньше, хотите вы этого или нет. Так почему бы не позволить узнать что-то настолько маленькое? Да, я себя сдерживаю. Ведь если не буду, то все узнают, что я не так спокоен и безмятежен. Что мне небезразлично то, во что превратилась моя жизнь после той катастрофы. Ведь всё, что я обязан делать — быть красивой игрушкой в ваших руках.              — Я-              — Если вы заикнётесь о том, что не знали; о том, что сожалеете; о том, что просите прощения — я уйду, и мы с вами умрём в муках, — угрожает, стукаясь лбом о чужой. Давит тяжёлым взглядом.              — И не собирался, — Минхо слабо улыбается, понимая своё — их — положение. У них возникла небольшая пауза, и он не находит ничего лучше, чем поцеловать эти шрамы. — Ты многое пережил.              — Благодаря вам я жил, — замирает. Джисон не может оторвать взгляд от того, кто только что поцеловал его изъян. Место, возвращающее его к здравым мыслям.              — Как громко, — Минхо думает, что это странный сон. Обман. Не может быть так. Это всё проклятие. Не он.              Не он рассказывает о том, как также исполнял роль инструмента в руках отца. Не он целует каждый кусочек тела сирены, наславшей на него смерть. Не он замечает взгляд, гласящий о доверии. Только на эту ночь. Только до момента, пока он не решится на прыжок к самому дну. Не он отвечает тем же.              Они липнут друг к другу, соединясь в единый организм, который дышит одним воздухом, проклятием и бременем. Минхо входит в растянутое тело глубоко и медленно под поддразнивания о том, что он должен быть более жёстким для якудза. А Минхо не хочет быть таким, когда собственными руками сковал в кандалы гордый народ. Это всё холодный расчет, и им должен оставаться.              Минхо не хочет и не будет жалеть. Джисон ему это не позволит. И он сам себе — тоже.              Поэтому крепко перехватывает бледные бёдра с алеющими засосами и укусами, чтобы найти новый угол проникновения. Толчки до плавного убийственные, от чего Хан показательно хнычет. Ну же. Давайте. А у Минхо лишь улыбка на лице. По комнате раздаётся звук шлепков тел друг о друга, усиливающие свою амплитуду.              Взмокшие, высвободившие накопившуюся энергию проклятия, которая изматывала их всё это время. После такой разрядки действительно легче, но так долго продолжаться не может. Минхо восстанавливает дыхание, улавливая движение справа.              — Куда ты?              — Ухожу, — Джисон вытерся салфетками, и чуть пошатываясь стал влазить в свою одежду. — Мы же не будем спать, обнявшись, как какая-то парочка?              Колит. Правдой. Осознанием.              Когда мозг не опух от действия чёртовой магии, то воспринимать этот мир куда легче. Минхо думал, что сейчас взбунтуется, захочет остановить, ввиду своих прошлых импульсивных поступков, но… Ничего.              — Да, конечно, — они действительно не будут. Это не грустно. Просто будто не по сценарию. — Джисон! — Минхо окликнул его только у самой двери.              — М?              — Отправимся завтра на самое дно?              Кивок. Улыбка. Закрытая дверь.              Минхо падает на подушку головой. Всё же чувство зависимости от кого-то — ужасно. Лучше уж он рискнёт, как рисковал всегда, чем продолжит ждать как голодная псина хотя бы поцелуя от сирены. Ему не нравится то, что его разум становится одержимым. Только сейчас у него появилась возможность оценить ситуацию, когда проклятье ненадолго отступило.              Какой же он, господи. Он себя не узнаёт. Нужно срочно нырнуть, пойти на самое дно, лишь бы избавиться от давящих чужих чувств. Они мешают понять, что для него на самом деле значит Джисон. Пустое ничего или, что? Он разберётся потом, когда сможет ответить за свои мысли без подозрений.              А пока что ляжет спать, надеясь, что сегодняшняя ночь принесёт ему только спокойствие и силы перед завтрашним днём.              

*

      Завтра. Минхо проснулся рано, но долго не выходил из комнаты. Сел в кресло и смотрел на океан, который сегодня решит его судьбу. После Минхо провёл в своём кабинете больше половины дня, загружая себя всем, чем только можно. Не потому, что испугался. А потому, что если у них не получится, то чтобы у этого места был шанс не полететь к чертям. Хотя бы за первые месяцы. Даёт указания, подписывает бумаги, пишет маленькие записки у книг, чтобы было понятно, что в них можно и нужно найти.              Стук в дверь. Семь вечера. Не дожидаясь ответа, открывается.              — Господин, — он пришёл.              — Пойдём, — не нужно лишнего. Оба понимают, что сейчас перед ними только цель. Общая. Необходимая для будущей жизни.              Февраль. Подтаявший снег. Влажный воздух.              Джисон идёт, спокойно. Не пинает камни, не оборачивается, чтобы проверить успевает ли за его темпом Минхо. А тот шуршит гравием следом, отшагивая с ровной спиной. Рассматривает больше расправленные напряженные плечи и шею сирены, чем дома вокруг. Людей мало, потому что ветер хлещет мокрым снегом по лицу и телу. Грубо.              Погода ужасная, но зато у океана точно никого не будет. Им не нужны свидетели. Ни одна душа не должна увидеть то, как топят якудза в чёрном от отражения туч океане. Как сирена несёт его в сердце между скалами, чтобы их души испили.              Пляж, укрытый тонким слоем снега, подмёрз. У сирен в глубинах, наверное, холодно примерно так же, как сейчас. Джисон не выглядит замёрзшим. Он молча вглядывается в слабые волны, острые скалы и воду, которая всё никак не достанет его ног.              — Я пел не только потому, что была полная Луна, — неожиданная откровенность. Интересно, Хану страшно? Или он готов к любому исходу.              Минхо даёт продолжить, не задавая лишних вопросов и уточнений.              — Когда люди истребили почти весь наш народ, то моя семья, друзья — все, кого я знал, погибли. Все, кто когда-то был со мной — исчезли. Я думал, что потерял голос. Что моя душа больше никогда не познает пения. А для сирен это жизнь. Не те фокусы, которые мы исполняем в казино, а настоящая мелодия. Идущая от сердца. После смерти близких, я его больше не чувствовал. И, наверное, сейчас тоже. Оно не будет прежним, понимаю. Но в ту ночь, — Хан оборачивается. — Мне так сильно захотелось прокричать о том, как мне больно. Просто высвободить скопившийся смрад, который убивал изнутри. И…              — Неудачное стечение обстоятельств. Какой-то идиот пришёл к океану, помешав, — Минхо начинает привыкать к тому, что видит Джисона с новых сторон. Узнаёт больше, чем информация из его паспорта и постоянных нервных визитов.              — Да, именно так, — поджимает губы в неуклюжей улыбке. — Я почувствовал то, как моя песня утекает от меня. Не отдается эхом между скалами, а ускользает… Питает. Стало страшно. Я не хотел, чтобы меня слышали, и уж тем более умирали из-за моей слабости.              — Ты можешь позволить себе быть слабым, — глупо, Минхо. Пока ты сам не можешь делать того же, то не говори таких слов тому, кто их не просил. Но сказанного не воротишь, остаётся надеяться на то, что его не оклеймят наивным идиотом. Хотя когда его волновало такое.              Только если это Джисон, наверное, немного заденет. Он тоже о нём лестного не думает. Почти.              — Могу. И позволю себе это, если мы выживем сегодня. Уплыву так далеко, чтобы мою песню не услышали. Позволите взять пару дней маленького отпуска? — тихий смешок, не рассчитывающий на ответ.              — Позволю. Если выживем, конечно, — поддерживает лёгкой улыбкой. Несвойственной ему. Она не навязана проклятием.              — Тогда пойдёмте, нужно поскорее с этим закончить, чтобы я смог вдоволь распеться вдали от города, — начинает снимать с себя одежду и складывать кривой кучкой так, чтобы вода не намочила.              Минхо следует его примеру. Но всё же брюки оставляет. На это Джисон понимающе хмыкает. После разбегается и ныряет с головой. Через какое-то время показывается бледно-голубой хвост. Мерцающий чистым снегом.              Пора.              Минхо делает уверенные шаги в воду, стараясь не сильно морщить лицо от ужасного холода. Пробирает до костей. В тот раз он был хотя бы безумен, а в этот — его разум трезв и в полной мере ощущает температуру. Плечи обдувает ветер, а мокрый снег сыпется на макушку. Минхо наконец погружается полностью.              Джисон встречает его светящимся видом неземного существа. Он красив. Минхо не плевать на то, как блестит жемчужным сиянием кожа. Как чёрные глаза передают волнение и вопросы: всё ли хорошо. Не плевать на то, что его берут за руку.              Последний глоток воздуха перед тем, как отправиться на самое дно. У них всего лишь минута, возможно, меньше. Минхо не знает, как поведёт себя его тело под давлением воды и магии океана. Джисон держит крепко, не задевает огромным хвостом и проверяет его состояние. Минхо озадачен таким поведением, начиная думать, что проклятье снова балуется с его чувствами.              Глаза теперь закрыты. Это невозможно. И Минхо начинает ощущать, как из его сердца вытягивают жизнь. Быстро, голодно, до ужаса. Вырваться бы из хватки Хана, вдохнуть бы полной грудью, но нельзя. Нужно довериться. Боже, Минхо слабнет, обвисает куклой на руках. Его разум туманится, не давая мыслям формироваться.              Он пустеет. Теряет сознание, которое вот-вот забудет, что нужно задерживать дыхание. Но Джисон его держит, всё ещё не уносит, значит, — не конец.              Минхо борется, проводит вялой рукой по волосам, показывая, что рядом. Живой.              Океан жадный. Глотает их эмоции, пропуская через обширное песчаное дно. Питает их жизнью — себя. Джисон, выдерживает ещё секунду прежде, чем сорваться вверх. Быстрее, наружу!              Спасти.              Ну же.              Минхо кашляет солью, хрипит водой в горле, когда сгибается на песке. У него смех, потому что его снова клонят ниже, давят на живот. С ним рядом Джисон, и он, который снова чуть не утонул.              — Живы.              — Ты справился, — Минхо, придя наконец в себя, садится на песок. Ищет одежду, чтобы хоть немного согреться. Оказывается, Джисон успел всё принести. Накидывает на его плечи тёплую шубу.              Она забавно на нём выглядит. Но зато греет, а это главное.              Живые.              — Быстро, — действительно так. У них не было времени на раздумья. На страхи. У них была минута, её хватило, чтобы выжить. Минхо приходит в себя.              Господи, они обманули океан.              Теперь он будет знать, что чувствует. Не надо ставить под сомнение себя самого. Поэтому Минхо смотрит на Джисона. На одевшего только брюки, на мокрого и уставшего. На также смотрящего на него Джисона.              Взгляд не пустой. Не злой и не игривый. Обычный взгляд, странный. Минхо не может перестать изучать слегка посветлевшие радужки глаз. Не может оторваться от разглядывания того, кому доверил жизнь.              Это новое чувство. Непонятное. Минхо хочет дать себе время разобраться. Джисону оно тоже нужно. А пока что — голова больше не болит.              — Джисон.              — М?              — Споешь для меня однажды? — не сейчас. В далёком — а может и не очень — будущем. А может, никогда. Но Михно хотелось спросить. Это, наверное, интимнее, чем всё, что они делали.              — Не боитесь, что прокляну? — улыбается. Не оскорблён. Джисон рассмотрел такой вариант. Кажется, он готов подумать обо всём, что произошло.              — Доверюсь.