Хочешь?..

— Пожалуйста, не умирай — или мне придется тоже… Хриплый голос, чуть надтреснутый, прижатый необходимостью хотя бы поддерживать видимость соблюдения часа тишины — стены в общаге не только обшарпанные, но и картонные, — все равно звучит лучше, чем фальшивящий неумелый перебор струн ненастроенной гитары. Обычно Толику хочется вырвать из рук у нерадивого музыканта несчастный инструмент и закончить его мучения, разбив к чертям. Голову музыканта или бедную гитару — он не уточняет никогда. Сейчас все немного по-другому. Хмурый сидит у железной решетки изножья составленной из двух широкой кровати, стоящей прямо под окном, опираясь на нее спиной. И, конечно, хмурится. Куда ж без этого. Пальцы у него немного неловкие, негнущиеся будто, и струны зажимает он плохо. Но все равно — пытается наиграть одну из самых своих любимых песен. А Толик, взобравшись с ногами на подоконник и кутаясь в чужой темно-серый старый свитер, объемный и растянутый, слушает. И смотрит, сжимая в руках кружку. — …Хочешь вслух рассказов длинных? Хочешь, я взорву все звезды, что мешают спать?.. Хмурый в лунном свете и мерцании тусклого фонаря еще смуглее, темнее кажется. Шрамы старые на теле — наоборот, будто светлее. Их много, и Толику выть от этого хочется. До смерти отца он даже не знал. Черные волосы небрежно стянуты в пучок-петельку на затылке, чтобы не мешались. — Хочешь солнце вместо лампы?.. Толик жмурится и утыкается в кружку, когда Хмурый поднимает сосредоточенный взгляд и на миг улыбается, смотря на него. Неловко, неумело, криво — но так тепло и искренне. Петь при этом не перестает. — Пожалуйста, только живи. Ты же видишь — я живу тобою. Моей огромной любви хватит на… их… с головою… — хриплый голос перехватывает от нехватки воздуха в легких, но Хмурый продолжает петь, не прерываясь, лишь судорожно вдыхает, проглотив часть слова. — Хочешь в море с парусами?.. Когда брат так поет, Толику всего этого, о чем поется — хочется. Всего-всего. Да нет, важно ведь даже не то, что там предлагает лирический герой. Когда старший брат — искусствовед, невольно что-то да подхватываешь. И Толик знает, что вся эта песня — большая метафора. Метафора любви, тепла, самоотверженного до жертвенности желания предложить их тому, кто… Анатоль морщится, втягиваясь в великоватый ему свитер. Снова втыкается в кружку с чаем. — Хочешь, я отдам все песни, про тебя отдам все песни… Он уже ждет, что, как в оригинале, голос брата выведет с этой нежной, мягкой и теплой — как редко это бывает, — хрипотцой второй раз первую строчку финального «припева», но… ошибается. — …для тебя отдам все песни, — криво повторяет нужные аккорды Хмурый, изламывая непослушные пальцы и почти болезненно морщась. — За тебя отдам все песни… Голос потухает вместе со звоном прихлопнутых ладонью струн. — Так что скажешь? — хрипло тихо спрашивает «певец», откладывая гитару. — Гитару я тебе настрою, — смеется Толик, спуская ноги с подоконника. — Но подучить аккорды еще стоит. Поешь не фальшиво, все в порядке. Думаю, если еще немного подтянешь, то понравится… кому ты ее там собирался? Хильке? Или Фифе? — Н… — темный закусывает обветренные губы и отводит взгляд. — Все так плохо? — Мне понравилось, — честно признается его брат. — Очень. Тебе руки не дают играть? Хмурый кивает. — Больно. — Хочешь, я саккомпанирую? Будешь как рыцарь в средневековом романе. Серенада для прекрасной дамы! Тот становится еще сумрачнее. — Нет, не надо. Я… — Что — ты? — Мне больше не надо никому ее. Ну. Петь. Толик сползает на кровать, перекатывается поближе, откидывает голову на чужое согнутое колено. — Эй. Почему? Хорошо же вышло, правда. Тебя… тебя мои слова задели? Боги, ненене, не слушай меня, я тупой, ты же знаешь. — Да нет. Просто… больше не нужно, — Хмурый мотает упрямо головой. — Ну… ну прости, ладно? — у Толика сердце сжимается. Он совсем не этого хотел. …а чего? Чтобы брат… еще немного подождал? Не опозорился? Или чтобы вообще передумал? Почему… — Прости, Танто. Ну… ну хочешь, я тебе кофе куплю? Завтра, тот, из кофейни. — Да нет. Не надо, — губы Хмурого мелко вздрагивают, но он лишь плотнее сжимает их. — Я… уже спел. — Но ты спел — мне! — терпеливо указывавает на очевидное блондин. — А говорил, что хочешь сп… еть… адресно. Он замирает. Смотрит на брата снизу вверх, заглядывая в лицо. — Танто. Тот усмехается, отворачиваясь и отводя взгляд. — Танто. Ты ведь… ты ведь не мне хотел спеть? Не говори, что мне, — онемевшими губами шепчет Толик, поворачивая его лицом обратно к себе. — Не скажу, — кивает послушно тот. И замолкает, глядя на брата с такой нежностью и горечью, что и без слов очевидно. Толик садится на постели. — Я… Плечи его дрожат. — Я… я не… Хмурый хлопает его ладонью по плечу. — Забей, — серьезно советует он. — Все в порядке. Я знаю. — Я не могу поверить! В комнате звенит хохот. Яростно-громкий, аж кто-то стучит в стенку, счастливый, надрывный. Анатоль почти рыдает вместе со смехом, впечатываясь в чужое плечо, втискиваясь непрошенно в чужие объятья, и дышит-дышит-дышит. — Хочу, — едва не вскрикивает, задыхаясь от смеха, он. — Апельсинов, море, соседей, солнце — все что нужно. Хмурый сильнее сжимает его за плечи. — А ты вторую версию слышал? — тут же шепчут ему на ухо. Он мотает головой удивленно. И Анатоль сам запевает шепотом. Брат его краснеет быстро.