звуки флейты

Вэнь Юаню едва исполнилось три, когда он впервые слышит флейту. Звук, который издает духовой инструмент, не похож на ранее услышанные мелодии Цишань Вэнь — он высокий, беглый, как холодный ветерок в Безночном Городе зимой. Песня режет пространство красными лентами, оплетая мальчика по талию, вызывая смех. Вэй Ин играет, ловко перебирая пальцами по клапанам. В похоронно-тихой атмосфере Горы Луанцзан песня эхом разносится по пространству, заставляя небольшое население собраться в глубине. В этом месте время замирает на мгновения, подобно устоявшемуся теплому воздуху от каменных стен, согретых таинственным теплом. Снаружи — там, куда Вэнь Юаню, вопреки искреннему детскому любопытству, выходить запретили — слышится треск почти догоревших заклинаний на границе. И только в жерле безопасность — это не просто слово из нескольких иероглифов. Это эмоция, что остро чувствуется маленьким трепетным сердцем в данный момент. Мальчик тянет заклинателя за подол ханьфу. Вэй Ин проворно подхватывает его на руки, и маленький Вэнь жмется к нему, как к горячей печке в морозы. Рядом с Вэй Ином всегда тепло, интересно и музыка, которую он исполняет на флейте с красивым именем «Чэньцин», оплетает его в объятия, уютнее которых в данный момент ему не может подарить ни один человек. — Тебе нравится флейта? — спрашивает Вэй Ин с искренней заинтересованностью и добродушием. У него под глазами серые круги — следы длительной усталости от почти бессонных ночей. Никто не знает, почему заклинатель рассматривает звездный потолок ночами, вместо хотя бы нескольких часов полноценного сна. Вэнь Цин лишь носит ему кувшины воды, успевая прошептать пару слов на ухо, а затем уходит в обратно поселение. «Взрослые — несчастные», — так тогда думает Вэнь Юань. Вэй Усянь смаргивает сонную пелену, потрепав мальчика по голове. Юань кивает, преследуемый интересом потрогать музыкальный инструмент. Тот болтается у Вэй Ина за красным поясом, поблескивая словно подгоревшая сахарная патока. — Мне кажется, тебе стоит научить Юаня музыке, когда он подрастет, — сбоку слышится голос Вэнь Цин. Мальчик как по наитию тянется к этому голосу, почти выпадая из рук Вэй Ина. Рядом с Вэнь Цин хорошо также, как и с Вэй Ином. В ее объятьях нет музыки, под которую хочется дремать днем и сладко спать ночью, но есть запах лекарственной камелии. Вкусные конфеты из какао-бобов в верхних карманах ханьфу. Стальной тон и чуть ли не единственная родная улыбка на всем белом свете. Только промозглый ветер продувает даже сквозь плотные рукава Вэнь Цин. Он как музыка — льется отовсюду, достает от окон до самого сердца. — Ему нравится твоя флейта, — подшучивает девушка, смотря как А-Юань тянется за деревянным духовым за пояс и ловко перехватывает его детскими ручками. — И музыка. — Больше музыки ему нравится только дергать меня за подол и жевать Чэньцин, — забавляется Вэй Ин, заметив, как мальчик играется с кисточкой флейты. Тому уже совершенно не интересен ни заклинатель, ни сестра: Вэнь Юань увлечен игрой одним из самых сильных орудий в заклинательском мире, пытаясь то ли сломать, то ли воспроизвести хотя бы пару нот своими действиями. Вэй Ин часто играет грустные мелодии. Вэнь Юань не понимает, почему взрослые так много грустят. Он слушает музыку как колыбельную и засыпает на чужих коленях. В какой-то момент нет ни флейты, ни Вэй Ина и даже сестры. Гора Луаньцзан пустеет буквально за несколько часов. Вэнь Юань просыпается в кромешном одиночестве. Звук флейты сменяет мелодия гуциня. Перед глазами больше не стоят теплые красные оттенки — теперь повсюду плывут облака. *** Вэнь Юаню семь с половиной. Из домика с интересным названием «Музыкальная комната» постоянно доносится что-то похожее на давно забытую флейту. Это «что-то«» приковывает внимание раз за разом, и Вэнь Юань шаловливо подглядывает за взрослыми учениками, сидящими напротив квадратных столов. В один миг начинает казаться, что мир темнеет, теряет светло-голубые краски и сужается до того места, что осталось красным пятном в детской памяти. Вэнь Юань подпирает голову ладошкой, пытаясь зачерпнуть из глубин воспоминаний нужное. Мимо слоняются старейшины и ученики, не обращая никакого внимания на незнакомого мальчика. В Гусу светло. Светлее, чем там, где он родился, но не в абстрактном смысле — в Облачных глубинах все пропитано добродетелью и душевной чистотой. Здесь нет войны, нет холода, заставляющего дрожать, здесь как в сказке про небожителей: безмятежно настолько, что сразу не верится. Здесь все белое. Или голубое. Иногда даже зеленое — Вэнь Юань временами прибегает на полянку с кроликами, чтобы поваляться в окружении пушистых мордочек. Эти оттенки сами собой дарят чувство успокоения. Это чувство для А-Юаня новое, по какой-то причине недоступное ранее, поселившееся в груди резко и неожиданно. В самом начале кажется, что в Гусу нет места печали. Люди здесь какие-то чересчур смиренно-спокойные, ученики — прилежные, одетые в красивые белые ханьфу. На большой каменной стене правил не счесть, а в небесах пушистые облака. Только человек, которого все называют чувственным «Ванцзи», всегда где-то рядом. Вэнь Юань думает, что он и есть печаль. Такая терпкая, проникающая во все клеточки тела. Тот вид печали, который не вытравить никакой любовью, не излечить и не спрятать. Лань Ванцзи, в самом деле, и не пытается. — Откуда он? — Не знаю, — твердым голосом отвечает Лань Ванцзи, наблюдая, как Лань Юань гладит черного и белого кроликов на крыльце одного из домиков в юношеском поселении. — Где ты его нашел? — На обратной дороге с Луанцзан, — чеканит он. Лань Юань слышит знакомое слово и поднимает взгляд. — А что если он… — Он ребенок,— возражает Лань Ванцзи. — Предлагаете мне мне выгнать мальчика, который даже свой родной клан не помнит? Лань Юань знает: Лань Ванцзи редко злится. Можно сказать, что почти никогда. А если злиться, то долго читает священные книги, заперевшись в запретной секции библиотеки. Про эту секцию А-Юань узнал случайно: наткнулся в процессе изучения глубин. — Он на твоей ответственности, — старейшина бросает последний хмурый взгляд, разворачиваясь к выходу из поселения. Лань Юань понимает, что ему не рады. В Гусу все еще лучше, чем в том месте, что осталось темным отпечатком в памяти. Однако единственный человек, чью заботу он чувствует всем нутром, потерялся в какой-то непонятной грусти. А-Юань пока что не может дать название чувству, отражающемуся в глазах Ванцзи, но обязательно узнает, найдет способ помочь. Может, прочитает в одном из учебников огромной библиотеки или спросит у старейшин. Лань Юань обещает — он возьмет частичку этой грусти на себя. Так легче. Ведь в каждом скрыт определенный оттенок печали. У двух юных Ланей он отличный от голубого или белого. Среди белоснежных цветов все раскрашено алым. *** Самым удивительным открытием в Гусу становится музыка. Здесь она существует буквально повсюду: в звенящих прозрачных колокольчиках на дверях, в звуке утреннего ручейка, сопровождаемого спокойным звуком различных музыкальных инструментов, в комнате Лань Ванцзи, где Лань Юань засыпает уже несколько дней. От других учеников он узнает, что музыкальные занятия — это особый вид уроков, доступный не всем. На гуцине может научиться играть не каждый, а чтобы не просто играть, но и использовать его как боевой инструмент, нужно обладать особым музыкальным слухом и ловкостью рук. В один из вечеров Лань Юань вновь закрывает глаза под успокаивающую мелодию гуциня. В комнате у Ванцзи прохладно, поэтому приходится закутаться в одеяло, чтобы согреть ладони и нос. Сам он сидит на своем привычном месте — напротив распахнутого настежь окна, перебирая струны сквозь пальцы. И снова грусть. Непонятно откуда взявшаяся, проникающая в сплетения души, туда, где соединяются чувства. Лань Юаню знакомо это чувство. Только пока он не понимает, как можно его охарактеризовать. Он поднимается с постели, поправляя съехавшую лобную ленту. Ему вручили ленту недавно: Лань Ванцзи с едва заметной улыбкой потрепал его по голове и помог одеть плетеную ткань. Почему-то эта улыбка, почти не заметная, но успевшая стать родной, запомнилась так четко, что картинка до сих пор стоит перед глазами словно живой момент. — Почему ваша музыка такая грустная? — спрашивает Лань Юань, все еще потирая слипающиеся от сна глаза. Пальцы перестают перебирать струны. У Ванцзи взгляд стеклянный, скрывающий каждую загоревшуюся внутри эмоцию. Для него глаза — оружие, непробиваемая броня. И если сердце можно ранить сколько угодно, то все, что от него останется, можно можно запереть в хладнокровном взгляде, растворенном в золотое крошево. — Хочешь научиться играть? — Хочу. Мальчик слезает с постели, переставляя левую и правую ногу на холодный пол. Он усаживает рядом, боясь не то что притронуться, даже дышать на хрупкий инструмент. Чужие руки ложатся на собственные небольшие ладошки. — Есть…несколько звуков, — говорит Ванцзи, попутно проводя по струнам обычным слитным движением. — Первый — Сан Инь. Нужно держать руку расслабленной, чтобы звук вышел целостным. Он касается струн у самого основания инструмента, дергая за струну по середине. Люди в Гусу считают Ванцзи отстраненным. Нелюдимым заклинателем, носящим внутри вечный холод, а на себе — траурные одежды. Но… Лань Юань думает иначе. — Второй звук — Фан Инь, — череда слабых звуков сменяется плавностью и тактом. Лань Ванцзи извлекает звук, похожий на предыдущий, но более чистый в своем звучании. — Его часто называют «плавающий». Лань Юань точно знает, что Лань Ванцзи чувствует глубже остальных. Его лицо выражает мало, но жесты и взгляды, едва проскальзывающие сквозь невозмутимый вид, мелодии, вытекающие из под пальцев, разбиваясь о приглушенную атмосферу Гусу, говорят о чем-то знакомом сердцу. Из трактатов о заклинательской сдержанности А-Юань узнает слово «скорбь». — Последний третий — Ан Инь. Нужно нажать пару струн до упора в корпус, а потом провести вверх-вниз, — Лань Ванцзи сопровождает объяснение практикой. Он проводит по струнам, меняя высоту звучания. Все действия — плавные, отточенные до мелочей, выученные руками. — Иди сюда, — заклинатель хлопает ладонью перед собой. Он немного отодвигается от инструмента, освобождая больше места, и возвращается в позу лотоса. Маленькие ладошки ложатся на инструмент. Пальцы дрожат от мысли о прикосновении в инструменту, но еще больше они подрагивают от присутствия Лань Ванцзи позади. А-Юань знает, что взгляд заклинателя как никогда мягок. Это чувствуется, когда чужие руки ложатся на собственные и начинают играть. А дальше весь мир будто замирает в одном мгновении. А-Юань видит, как из под собственных рук вылетают полупрозрачные голубые полосы, сопровождающиеся мягкими звуками. Именно так он чувствует инструмент — мягко, терпимо. Каждое его движение — бережливый поток силы, распространяющийся по помещению. Он поворачивает голову, встречая уже родную улыбку. Лань Ванцзи приподнимает уголки губ, видя блестящие восторгом глаза мальчика. Их общими усилиями музыка выходит менее грустной, чем играл Ванцзи ранее. Поток духовной силы остается на кончиках пальцев, и проводя ими по воздуху можно увидеть небесный след. Мальчик смеется, забавляясь магическим явлением. Ему не впервой управлять духовной силой, однако сейчас это приносит особое чувство — удовольствие. Наверное, дело в музыке. Она всегда была путем к маленькому, израненному потерями сердцу, накладывая на трещины свой мелодичный след. А может, дело в человеке, который заменяет целый мир своим присутствием. Лань Юань засыпает на руках у Лань Ванцзи, утомившись перебиранием струн и изучением музыкального трактата. Бледно-желтое солнце только-только начинает подниматься, оповещая и новом дне. В Облачных Глубинах рассвет. *** — Ты ведь понимаешь, что он не вернется? Лань Сычжуй спускается по деревянной лестнице, по привычке садясь на последнюю ступеньку. Глаза неприятно слепит полуденное солнце. Вчерашний день медленно сливается с наступившим, напоминая о причине бессонной ночи: они с Лань Ванцзи разбирали особую технику игры на гуцине, не заметив, как время перевалило за полночь. — Прошло десять лет. Ты ведь понимаешь, что рано или поздно придется двигаться дальше и… От недосыпа и нарушенного режима немного подташнивает. Сычжуй проводит пальцами по ладони, ощущая шероховатость и пару новых мозолей от нескольких часов занятий со струнами. Недосыпание и боль от повреждений на ладонях компенсируется воспоминанием о том, как духовные силы текли через пальцы. Он почти ощущает, как солнечное сплетение наполняется энергией, чей поток удается направить в натянутые нити инструмента. —Его не вернуть, Ванцзи. — Хватит. Голос Лань Сичэня выводит из размышлений, заставляя поднять голову к выходу из поселения. Он знает, о ком они говорят. На самом деле, о Вэй Усяне Сычжуй узнал случайно. Услышал о темном пути от старейшин, обсуждающих трактаты о запретной магии в секретной секции библиотеки. В той самой секции, которую он посещает раз в неделю по ключу Лань Ванцзи, забирая оттуда интересующие учения и книги. На следующий вечер он забирает свитки, рассказывающие о темном пути, предварительно вложив их между книг по нравственному воспитанию. Он испытывает странное дежавю при прочтении автора свитков. «Вэй Ин, Вэй Усянь — Основатель темного пути». Его не покидает ощущение, что это имя на слуху не впервой. Будто он слышал его где-то далеко отсюда, словно он знает о Вэй Усяне больше, чем просто имя в заголовке. Сычжуй думает, копается в памяти, но воспоминания никак не хотят поддаваться анализу. Сичэнь уходит с отпечатком ланевской печали на лице. Он обнимает брата на прощание, вопреки тому, что в этом жесте нет особой необходимости, они ведь живут в одном поселении и видятся по несколько раз на день. Плечи Лань Ванцзи смягчаются, скидывая с себя лишнее напряжение и груз. Он разворачивается и уходит прочь, тихой поступью утопая в глубине облачного леса. День проходит тише, чем обычно. Лань Сычжуй витает в облаках на уроках, небрежно прописывает иероглифы в тетрадке, мельком читает выданные учителем книги по нравственности и чести. Мысль о Вэй Усяне ходит за ним тенью, и какой-то момент он даже думает сбежать с уроков, оправдаться плохим самочувствием и запереться в комнате со свитками, стараясь найти хоть крупицу информации о самом Вэй Ине в его записках. По окончание уроков Сычжуй по привычке бежит во взрослое поселение, игнорируя тот факт, что старейшины смотрят на него с некоторым укором, когда он появляется на пороге. Они не одобряют излишнюю привязанность Лань Ванцзи к мальчику: делают замечания, ловят на воротах, отправляя в обратную сторону, прямиком к домикам, где живут ученики. Сычжуй понимает, что это правильно. Он должен жить со сверстниками, вечерами читать правильные книги и тренировать искусство фехтования наравне с другими. Но какая-то часть его души тянется к Лань Ванцзи невидимыми нитями, подобными тем, что вылетают из под запястий во время игры на гуцине. Все потому, что в доме Лань Ванцзи он может читать запрещенные книги, не боясь быть выгнанным или осужденным. Сычжуй догадывается, почему Второй Нефрит так смиренно относится к темной магии — траурные одежды все говорят за себя. Сычжуй давно заметил, что у Ванцзи в глазах киноварью высечено «Вэй Усянь», а под двумя деревянными досками несколько кувшинов улыбки императора. В сборнике со стихотворениями красная лента. В прикроватной тумбе — кисточка от флейты. Пазл складывается сам собой, принося Сычжую временное облегчение: теперь он понимает, по кому болят их сердца. Временами Второй Нефрит разрешает играть на гуцине сколько хочешь и с ошибками, фальшивить, превращая кончики пальцев в десятки мелких царапин. Разрешает не спать до самого утра, но только если время будет потрачено на благое дело, как, например, изучение трактатов или отработка фехтовальных движений. Поощряет успехи в музыкальном искусстве или чистописании, разрешая в награду время от времени оставаться на ночь и засыпать в объятиях, как в те времена, когда он был маленьким и беззащитным настолько, что боялся лишнего шороха глубокой ночью. — Ханьгуан-цзюнь, — зовет Лань Сычжуй, отрываясь от свитка на секунду. — Почему Вэй Ин выбрал темный путь? — Я не знаю, — признается Ванцзи. Он сидит рядом и перебирает сочинения старших учеников. Смотрит вдаль. — Он никогда не рассказывал. — Я думаю… — …он хотел сохранить то, что ему дорого? — продолжает едва озвученную чужую мысль Ванцзи. Его руки падают на колени, расслабленные и согретые в двух слоях одежд. Траурная роспись цветет вместе с печалью в радужке. — Даже… даже если это означало пожертвовать всем, что у него было. Это правда так? — спрашивает Сычжуй с последней надеждой. Люди не выбирают кривую дорожку просто так. Вэй Ин не был таким человеком. Вэй Ин был сильнее их всех. Ванцзи смотрит на него, не решаясь сказать правду. Правду, которая изранит юношеское сердце так сильно, что дышать, нет, жить станет тяжелее в разы. Эта правда тяжелее тридцати трех ударов в наказание, хуже чтения родного почерка на пожелтевших страницах. Думать о Вэй Усяне — это по собственной воле раз за разом падать с той самой скалы, но не находить в глубине признаков жизни. Второй Нефрит клана Лань не может позволить пылающим глазам погаснуть подобно его собственным. Это — слишком большая цена за правду. Ванцзи молчит, не решаясь сказать ни слова. Правда или ложь — все ранит одинаково. Он выбирает молчание — его внутренний стержень, сдержанность и успокоение. — А-Юань… — прежнее имя — всего лишь попытка успокоить, унять вопросы в юношеском сердце. Лань Ванцзи называет его так только в редких случаях, когда необходимо успокоить бурю, разбушевавшуюся среди осколков души. — Он вернется, — менее громко, но уверенно шепчет Сычжуй. Детское обращение наполняет теплом где-то между ключицами. — Я это… чувствую. Вы тоже? — он обращается к Ванцзи со взглядом, полным надежды и терпения. В такие моменты Ванцзи замечает, как сильно Лань Сычжуй похож на него. Он чересчур терпеливый, до такой степени, что кажется, будто любое испытание ему по плечу. Его тактика меча — уклончивая и отточенная, а разум в бою чище небесных склонов над Облачными глубинами. И его, на удивление, не способна сразить не одна печаль: ни смерть родных, ни уход Вэй Ина, ни даже одиночество в пределах Гусу, которое на Лань Ванцзи давит непосильным грузом. — Он вернется, — соглашается Второй Нефрит. — Я в это верю. Лань Чжань дождется. Они будут ждать вместе, а если будет совсем невмоготу — разделят печаль на двоих. Размешают ее в травяном чае, который постоянно заварен в чайнике в уютных покоях во взрослом поселении, сыграют «Расспрос» на гуцине, и не важно, что никто не ответит. Темные сумерки начинают залегать под горизонтом, разливаясь тушью на окна построек. В Облачных глубинах постепенно наступает зима, укрывая все тонким слоем снега вместе с ранней темнотой, заставляя все пространство блестеть чистотой и спокойствием. *** Узкая тропа петляет под ногами, создавая все больше и больше препятствий для бега. Лань Сычжуй бежит, из последних сил перебирая ноги, стараясь не наступить на черту. Позади кто-то подгоняет, но сквозь стук сердца до него доносится только гул соучеников, убежавших далеко вперед. Лань Сычжуй останавливается, чтобы перевести дух. В небе загораются цифры, оповещая о том, что осталась всего какая-то пара минут до конца соревнования. В ту же секунду ноги сами начинают нести его вперед, не обращая внимания на мелкие камни, то и дело попадающие под ноги, и ощущение в легких, где почти не осталось воздуха даже после короткой передышки. Он финиширует, успев прибежать за несколько секунд, прежде чем в небе зажжется голубой фейерверк, а взрослые ученики прокричат об окончании соревнования. Внутри пузырьками бурлит усталость, поднимаясь от ног к ровным плечам. На вывеске с результатами его имя — два красивых иероглифа, — светится третьим в списке. Снова третий. Лань Сычжуй вспоминает, что раньше он едва попадал в десятку, но тогда это ощущалось маленькой победой, а не осевшим внутри поражением. Первым, судя по слишком громким для правил Гусу воскликам, приходит Цзинъи. Они редко общались, но, кажется, этот парень был довольно неплох во всем, что связано с физическими упражнениями. А вот каллиграфия ему давалась из рук вон плохо. В сравнении даже старые рукописи Вэй Ина казались идеальным почерком. Кто приходит вторым Сычжую неинтересно. Главное — что он добежал третьим, отстал, вроде как, на середине, и поэтому потерпел неудачу. «Нужно больше работать» — звучит в голове голос учителя по физическим навыкам. Наверное, правда нужно. Завтра нужно встать пораньше, и не важно, что ноги под конец дня не держат от перманентной усталости в каждой клеточке тела. Тренироваться, фехтовать, уделить больше времени бегу и меньше нахождению в музыкальном зале. Шероховатость на кончиках пальцев напоминает о любимом занятии. Все в Гусу знают, что если Лань Сычжуя вовремя не оттащить от инструмента, вполне вероятно, что он будет играть весь день, не смотря на любую усталость. Музыка лечит. Сычжуй твердо убежден в этом. Она задевает те струны внутреннего мира, которые болят сильнее всего, она обладает свойством обезболивающего для души. Звуки гуциня успокаивают разум, как не успокаивает медитация или тренировка в одиночестве. Музыка для Сычжуя — отдушина. К тому же с недавних времен она неразрывно связана с Ванцзи. Сычжуй осознает себя невероятно уставшим, лежа на родной полянке с кроликами. Правда, кроликов сейчас нет — их уже давно рассадили по клеткам тетушки, как только начало смеркаться. День выдается… насыщенным. Победа-проигрыш в турнире, три часа бесперебойного фехтования вместе с адептами других кланов, избитые падениями колени и тоска по музыкальным инструментам. Сычжуй понимает, что физическая подготовка должна стоять наравне со всеми остальными навыками. Но выходит у него невыносимо плохо, то ли дело в напарниках, что сильнее его по природе, то ли эта мутная неясность в голове мешает сосредоточиться. Он не понимает, откуда берутся эти чувства. Лань Сычжуй хочет быть сильнее, быстрее, лучше — хватается за каждую возможность как за последние сигнальные огни в дни ночной охоты. Мир непонятен ему, и он в этом мире он по-прежнему невероятно одинок. Мышцы гудят от напряжения, в голове — тысяча вопросов. Хотел бы он знать на них ответы. Лань Ванцзи напоминает о своем присутствии шелестом траурных одежд и тихой походкой по траве. Он садится рядом, всматриваясь в звездную даль, а после, как обычно обдумав что-то без особой эмоциональности, ложится рядом с Сычжуем. — Ты пришел третьим сегодня на соревновании, — замечает Второй Нефрит, изучая скопление созвездий. — Да, я… — Сычжуй застывает, испытывая чувство стыда и неоправданных ожиданий. Лань Ванцзи никогда не ругал его, вопреки обстоятельствам или глупым ошибкам. Так почему он ожидает осуждения? — Это хорошо, — замечает старший. Сычжую кажется, что он видит секундную улыбку на чужом лице. — Я мог лучше, — замечает в ответ адепт. Чувства сами рвутся наружу, хотя сам он не особо горит желанием делиться сомнениями касательно своих навыков. — Не обязательно быть лучшим, чтобы быть хорошим в чем-то. Многие удивляются, когда Сычжуй рассказывает о своих беседах с Лань Ванцзи. В окружении других он донельзя безмолвен и безмятежен, и разговорить его — что-то на грани невозможного. Все меняется, когда рядом правильные люди. — Тебе нравятся звезды? — слова звучат скорее утверждением, но младший распознает в них вопрос. — Не все. То созвездие, что дальше, наверное, голубой агат, — Сычжуй тычет пальцем в смоляное небо. — Красивое, но не такое яркое, как императорская кувшинка прямо над нами. Хотя, возможно, на агат можно смотреть по-разному с востока и запада. Здесь, на востоке, созвездие тусклое, а на западе — горит ярче луны и на целое небо. — И все-таки, какое больше нравится? — вновь вопрошает Ванцзи, приподнимая уголки губ. Он знает, что покров ночи унесет эту никем не замеченную улыбку с собой. — Оба. Они хороши каждый по-своему, — вывод получается простым и ясным. — А разве люди — нет? — Ванцзи впервые за вечер смотрит на Сычжуя напрямую. Тот смотрит на него в ответ, создавая первый за вечер зрительный контакт. — Думаю, да, — соглашается тот, возвращаясь к созерцанию звезд на небе. Метафоры и слова, которые подбирал Лань Ванцзи, всегда поражали своей точностью и уместностью. Небесная гладь в этот день цветет звездами особенно красиво. — Здесь неподалеку есть одно место… Не хочешь прогуляться? Лань Сычжуй не понимает, что им движет, когда он соглашается на эту ланевскую авантюру. С Лань Ванцзи все как будто встает на свои места — это он не может объяснить ни одним трактатом или свитком. Пейзажи Гусу в ночные часы живут своей жизнью. Редкие деревья меж скалистой местности совсем не колышутся, словно мир застыл на долгие мгновения тишины. Облачные глубины превращаются в сплошное пространство, в котором свет — звезды да струны гуциня сквозь потолки. Место, в которое его приводит Лань Ванцзи, похоже на импровизированную пристань с широким прудом. Она огорожена двумя высокими скалами, скрыта от лишних глаз. Здесь нет даже отпечатков следов на дорожках, что говорит о полной безлюдности этого пространства. — Я будто был здесь раньше, — признается Сычжуй, когда они сидят на красном мостике над прудом. Его белоснежные сапоги касаются водной глади, рисуя круги разных размеров. — Или читал об этом месте. Кувшинки плывут у Сычжуя под ногами. Он наклоняется, чтобы взять одну из них в руки — это маленькая шалость, за которую ему ничего не будет. В присутствии старейшин или учителей, может быть, да, но не когда рядом Второй Нефрит Гусу. Пудровые лепестки блестят влагой в ладонях. Лань Сычжуй опускает цветок обратно в воду. Он знает, что для жизни этим цветам нужна вода. Лотосовые кувшинки могут вырасти даже на болоте, стоит только ветру принести семена на чистые слои воды, свободные от тины и грязи. — Хочешь научиться играть на чем-нибудь кроме гуциня? — Лань Ванцзи садится в позу лотоса, сложив руки в замок. — Но в Гусу разрешены только гуцинь и арфа в качестве боевых инструментов. — Что насчет флейты? — старший игнорирует замечание младшего, вытаскивая фарфоровую флейту из рукава. Новый инструмент для Сычжуя как глоток свежего воздуха. Они учат несколько нот на флейте, но Ванцзи использует свою — деревянную, немного потрепанную временем, а инструмент из чистого фарфора вручает Сычжую. На флейте плывет привычный облачный орнамент. Только у основания, там, где ладони закрывают фарфор при игре, выделены красным неизвестные иероглифы, написанные какой-то древней каллиграфией. — Это неправильно, — бросает адепт, прекращая затяжную мелодию. Он вертит флейту в руках, а после откладывает ее, замечая все то же звездное небо в большом разъеме между скал. — Все это неправильно. Лань Ванцзи соглашается в немом кивке. Ему нечего возразить. Он не в силах бороться с правилами клана. Он не смог противостоять им когда-то и вряд ли сможет сделать это сейчас. — Неправильно, что флейты нет в списке боевых инструментов. Духовные силы через нее текут также, как через гуцинь и арфу, к тому же управляться с ней намного легче, ведь она маленькая и совсем невесомая. А все эти предрассудки, связанные с Вэй Ином — полная чушь. Сычжуй позволяет себе ругнуться в присутствии Лань Ванцзи и слышит тихий смешок в ответ. Это удивляет его настолько, что приходится застыть, чтобы понять, точно ли Лань Ванцзи смеется. И тот правда улыбается. Едва заметно, одними уголками губ. Он, должно быть, вспоминает что-то очень приятное в этот момент, поглаживая свою выструганную из дерева флейту одними только подушечками пальцев. — Вы с ним в этом похожи. Младший хочет спросить, в чем именно, но ответ приходит без озвучивания вопроса: — Одна натура. Один стиль игры на флейте, — признается Второй Нефрит. Скоро младший Лань прочитает книгу, случайно оставленную Ванцзи на столе, и поймет, что то самое место, покрытое камнем и окруженное прудом с кувшинками, которое он иногда посещает в одиночку, чтобы поиграть на флейте, слишком сильно напоминает именно Пристань Лотоса. Позже младший Лань поедет туда вместе с Цзинъи и другими адептами и будет кататься на лодке по лотосовым прудам весь день, вспоминая, что всегда может вернуться в Гусу и найти там подобное место. Чуть раньше в Гусу разрешат играть на флейте как на боевом инструменте, но никто кроме Сычжуя так и не сможет освоить этот навык в совершенстве. Ничто не уходит бесследно. Вэй Ина нет, но теперь все знают, где живет последняя испарившаяся частичка его души. *** Зима возвращает все на свои места. Сычжуй несется сквозь дальние поселения Облачных глубин. Духовная энергия струится по телу, обволакивает с ног до головы, даря почти что новое, забытое телом и душой чувство. Он бежит, отбрасывая голубую дымку духовной энергии на дорожки вокруг. Ему вслед кричат что-то о правилах, наказаниях и Лань Ванцзи, но даже услышав имя последнего, он ничуть не притормаживает — наоборот, набирает скорость, наконец убеждаясь, что силовые тренировки стоили того. Силы кончаются у самых ворот. У тех самых ворот, у которых все началось, и у которых все обычно заканчивается. Многие на его глазах уходили отсюда и больше не возвращались. Некоторые покидали Гусу лишь на время, но, вернувшись осознавали себя привязанными к другому образу жизни и впредь больше не хотели возвращаться. Был всего один человек, чье присутствие здесь ознаменовало сущий кошмар. Лань Сычжуй наклоняется, чтобы отдышаться и перевести дух. — Вы написали еще десять… Нет, пятнадцать новых правил на Стену Послушания? — его голос звучит до непривычки громко и неуместно: в Облачных Глубинах принято выражаться спокойным и неторопливым тоном. — Это какой-то новый вид магии? Вы ее ввысь достраиваете что ли? Вэй Усянь прогуливается вдоль каменных ворот, не решаясь зайти дальше. — Восемнадцать новых правил с тех пор, как вы были здесь в последний раз. И нет, мы достраиваем вширь. Вэй Ин в новом теле ниже. Сычжуй замечает это, когда руки в темных одеяниях обнимают его за плечи и треплют по волосам, наводя бедлам на макушке. Они видятся не в первый раз с момента его возвращения, но эта встреча ощущается теплее всех предыдущих. — Ты вырос. — Или вы стали ниже, — правдиво подмечает адепт. Вэй Ин в ответ на это только смеется, не отводя глаз. — Лань Чжань, скажи что-нибудь! Это твое воспитание! — Он просто озвучил всем известный факт, — неподалеку откликается Второй Нефрит. К вечеру ажиотаж от присутствия Вэй Ина в Облачных глубинах стихает, и им удается пройтись по стелющейся на дорожках к горам тьме. Лань Сычжуй говорит о всем подряд. Он не успевает заметить, как пастельные оттенки заката сменяются чернотой и маленькими кусочками света на небе. Ванцзи и Вэй Ин уходят, оставляя на душе тянущее чувство — он любим. Цзинъи и Цзинь Лин носятся вокруг, имитируя схватку на мечах. На самом деле они просто пытаются отвлечь молодого Ланя от созерцания звезд на небе. В конце концов Цзинъи заваливается на него сзади, после чего они вместе плюхаются в реку на утесе и громко смеются. Громче всех смеется, конечно, Цзинь Лин — совершенно сухой и довольный победой в шуточной дуэли, однако это ненадолго: Сычжуй утягивает его за собой, прямо под струи летящих вниз капель водопада. Мокрые, совершенно неуправляемые и довольные, они бредут обратно, лицезрея рассвет. В тот день ему снятся живописные пейзажи, сопровождающиеся звуками духовых инструментов. В Гусу больше нет места печали. Вместо нее здесь музыка и любовь.