Но есть мы

Лондон, особенно темные его закоулки, — двуликий зверь. Днем, когда тусклый солнечный свет из-за облаков кое-как разгоняет туманную сырость, полумрак и тени в узких проходах между старыми домами, он еще безопасен. Строг, собран, безлик, вечно куда-то спешит. Морьо, пожалуй, почти не тревожится, выходя на улицу днем. Держится расслабленно и спокойно. Слишком мала днем вероятность вляпаться в неприятности. Не отсутствует совсем — но достаточно мала, если никуда не лезть. А вот когда на город опускаются вечерние сумерки… Морьо изменяет сам себе и своим обещаниям никогда не будить свое прошлое — с недавних пор. Потому что теперь он должен возвращаться домой. Потому что теперь дома его возвращения ждут. Потому что теперь есть разница — будет ли он жив на исходе дня. А город… город прячет в недрах стаи волков. И вожак одной из них давно точит на него зуб. С тех пор, как был им вышвырнут на улицу из кофейни с разбитой головой и треснувшим запястьем. Морьо чует каждый раз, возвращаясь со смены, что за ним следят. Это чутье почти звериное. Он следит за окружением, и если бы Тьелко был рядом — заметил бы точно, как изменяется походка и манера держаться у его… сожителя. Хотя, может, если бы Тьелко был рядом, не приходилось бы так следить. Морьо идет — нет, скользит полузаметным силуэтом по освещенной почти пустой улице, редкие прохожие инстинктивно обходят его по дуге, но те, кто следят, не показываются до последнего. Пока однажды на полдороги к дому, там, где приходится идти двором и через арку, его не… Ловят. Когда чья-то цепкая и сильная рука вцепляется в изрядно отросшие волосы, с утра заплетенные сонным Тьелко в настолько тугую, что до сих пор не распустившуюся, только растрепавшуюся короткую косу, Карнистир давит в себе машинальное движение, успев напомнить мысленно своим вбитым с самого детства инстинктам: убивать нельзя. Калечить тоже. Так, за косу, его и отшвыривают в глубокий мрак какого-то технического проулка. Под колени врезается край опущенной пожарной лестницы, и он с грохотом и хриплым воскликом боли от впечатывающихся в ребра и позвоночник ступеней распластывается по ней, щурясь. Зрение к темноте привыкает быстро. И собирается он — мысленно — тоже почти мгновенно. Но все, что он может сейчас — только ждать удобного момента. В переулке трое. Анкх — и два подхалима-ублюдка из его байкерской банды. Морьо легко бы справился — минуты не прошло бы. Но убивать нельзя. Калечить всерьез — тоже. А он… его учили так. Он с трудом вспоминает это. Но тело помнит лучше. Его учили так, и чтобы сделать иначе, без жертв вырваться и отвоевать свой покой — нужна иная тактика. И больше времени. Анкх вновь сгребает его волосы в кулак, вздергивает на ноги. Под плащом болит и горит спина — кажется, кожа содрана. — Ну что, цаца, здравствуй, — хрипит-рычит главарь «драконов», заставляя его вытянуться и подняться на носки. Под ребра втыкаются острые шипы кастета. — Как дела? — Мать пока не родила? Значит, в отчимы не гожусь еще, — сипло, сдавленно огрызается бариста, почти не морщась даже от боли. Одной рукой — слабой еще — вцепляется в широкое запястье, вонзает ногти между сухожилий. Вторую ладонь, оставшуюся в кармане, холодит рукоять закрепленного на бедре под штаниной ножа. Он специально распорол этот карман, когда впервые почуял опасность. Анкх соображает несколько секунд — Карнистир успевает представить выражение тупого недоумения, сменяющееся яростью, на его лице, — прежде чем рявкает шипяще, притягивая ближе и вовсе с разворота впечатывая бариста в кирпичную стену закоулка с ухмылкой-оскалом и сильнее вкручивая к ребра шипастый кастет: — Ну уж нет, «сильнее, папочка» услышу скорее я от тебя. — Ох ты ж блять, надо же, мне удалось вколотить тебе в голову чувство юмора или еще кто-то постарался? — язвит в ответ Морьо. Если бы не рука в его волосах, он бы уже вырвался. Но пальцы впутанны в растрепанную косу слишком крепко. От отвратительных прикосновений чужих грубых пальцев к подбородку почти хочется вывернуться наизнанку. Ладонь сжимается на ноже. Анкх хрипло хохочет. — Ребят, представляете, эта цаца все еще гордится своим везением! — оборачивается он через плечо к своим молчаливым подхалимам, перекрывшим выход. Те гогочут искренне. — Отец, а ты не думал отплатить ему тем же? Ну, позором, — спрашивает сквозь смех один из. — Раз он так ломается упорно… да за патлы и через седло. И домой. Нахуй церемониться так? — Нееет, ты не понимаешь, Ската. Морьо холодеет, едва сдерживая рвотный позыв, когда этот ублюдок — слишком самонадеянный, блять, для того, кто ходит без бронежилета — все так же за волосы подтягивает его ближе… и впивается холодными мокрыми губами в рот. Кусает за губу, пытаясь заставить разжать челюсть, потом, не отстраняясь — бьет кастетом поддых. «Не убивай», — напоминает себе с отвращением Карнистир, сжимая нож. Отталкивает за шею главаря «драконов». К горлу и разуму подступает туман гнева. Опасно. — Сними себе проститутку, если подрочить не выходит. Пусть научит… или тебе никто не дает даже за фунты? — отплевывается он, когда тот отстраняется. Рука чужая вновь тянет за косу вверх. — А я не хочу кого попадо трахать, — рычит омерзительно-издевательски громила. — Это, знаешь, мстительное такое желание хорошенько засадить тебе. Тем более, под тем белобрысым ты, небось, и сам как шлюха. Или кто вас, пидоров, знает, ты хоть и та еще сука, да только он на девку больше похож… Упоминание Тьелко срывает тормоза быстрее любого мерзко-тошнотворного поцелуя и сального касания. Нож вылетает из ножен и кармана, проворачивается в ладони, лезвие тускло взблескивает. Оно смогло перерезать ему вены — сможет и… …и полосует поперек. Темные пряди остаются в стиснутых крепких пальцах байкера — но тот роняет обрезанную криво косу, пытаясь с долю секунды сообразить, куда, блять, исчез его жертва. А потом рукоять тяжелого кованого ножа с размаху ударяется ему в гортань. У Морьо перед глазами — алая пелена и прицел снайперки, лютый холод и равнодушие. Зрачки пульсируют, как у наркомана. Охотничий нож в руке блестит смертоносным жалом скорпиона. Он посмел упомянуть щенка белобрысого. Посмел позволить своему ебаному рту издать набор глупых неосмысленных почти звуков, очерняющий дурацкого глупого сталкера с восторженностью ретривера. Посмел что-то вякнуть в адрес… его слабости. Морьо скалится и гулко рычит, и Анкх замирает, в с п о м и н а я этот звук. Тогда, разбивая ему череп об стену, рычал бариста так же безумно. …Бездумно. И рычит вновь. И срывается с места. Без косы он свободнее. Без косы пальцы чужие его не удержат. Без косы нет мучений с мытьем волос, нет опасности зацепиться и застрять где-то. Без косы нет падающих на лицо и закрывающих обзор прядей. Но Тьелко она нравилась. Тьелко нравится вычесывать его по вечерам, как кудлатого пса, перебирать и переплетать пряди, и пусть порой это выглядит глупо, нелепо, пусть сам он порой ворчит — но ему можно, потому что он все равно снова и снова подставляет голову под чужие руки. Это большее доверие — обоюдное — чем лечь под второго. Куда большее для них. Безумная злость кипит в венах. «Убивать нельзя, убивать нельзя, убивать нельзя,» — крутится на повторе единственная разумная мысль в водовороте звериной злости. Убивать нельзя, потому что тогда Тьелко не дождется его к ужину. — Блять, — хрипит Анкх, когда его сбивает с ног точный удар. Хуан, поскуливавший беспокойно последние полчаса, негромко радостно гавкает на дверь, за которой наконец-то слышны знакомые четкие шаги, и цокает когтями по внутренней облицовке. Тьелко выдыхает — обычно пунктуальный его сосед и любовник опаздывает на четверть часа. Он уже звонить думал… но ключ поворачивается в замке с успокаивающим скрежетом и щелчками. Дверь открывается, хлопает. Снова звучит замок… потом задвижка. Тьелко поднимает голову от конспекта встревоженно. Цепочка звенит. Он вскакивает, роняя стул. Вылетает в коридор. — Я дома, — ворчит Морьо, кутая лицо в шарф. Тьелко упирается ему в грудь ладонью, вжимая в дверь, принюхивается. Проводит пальцами по груди. Натыкается на ломкое пятно на черной водолазке. Не показалось. — От тебя несет кровью. Какого хрена? Ты цел?! — Я — да. Бариста опускает на миг лицо в стык плеча и шеи, шумно вздыхает. — А вот Анкх и два его ублюдка — нет. Тьелко неловко тянется потрепать его по голове… и пропускает сквозь пальцы неровные короткие волосы. Снова. — Кто из… — Я сам. Иначе бы не выдержал и ударил насмерть. Тьелко взерошивает обрезанные криво пряди и беспорядочно расцеловывает чужое лицо, когда Морьо его поднимает — заодно сбрасывая с чужих плеч плащ-пальто, стягивая шарф, — мокро лижет, прикусывая, полуразбитые губы, носом тычется почти безболезненно — темный все равно шипит раздраженно и бешено — в скулу, на которой шарфом был прикрыт синяк… — Почему ты вообще… — Это неважно. Я цел, все хорошо, пусти в ванную, мне завтра на смену, а я весь в крови. И… Морьо тянет на себя сам — вопреки собственным словам — одетого в новую домашнюю рубашку соседа, держит его лицо в ладонях. И целует. Жадно. До боли и нехватки дыхания отчаянно и долго. Глубоко. Тьелко вжимается в него все ближе и теснее, будто чувствуя, что ему это нужно, будто неосознанно понимая, насколько сейчас необходимо Карнистиру его ощущать так близко. — …вот. Прости, что заставил волноваться. Я… постарался поскорее. — Идиот. Вали уже в душ. Человечья кровь пахнет невкусно, — смеется легко светловолосый. Смотрит невыразимо прямолинейно — и роняет вдруг, твердо, ровно и бескомпромиссно. — Я буду снова тебя встречать. — Сиди, блять, дома. Еще не хватало мне!.. Ладонь Тьелко закрывает ему рот. — Я. Буду. Тебя. Встречать. Морьо замирает — и болезненно-остро и блаженно-сладко замирает, сбиваясь с ритма, глухо, тяжело колотящееся в груди сердце. У Тьелко — его собственная интонация в голосе слышна. Он кивает. Пусть это дурацкое решение не принесет его золотому ретриверу ничего, кроме опасностей и проблем… но он не может запретить. Не может отмахнуться от его желания защитить. — Волки охотятся стаями. Чтобы противостоять стае, нужны хотя бы двое. Санитары города они или нет, но границу этот ублюдок переступил еще в тот раз. Кто-то давно должен спалить его лафу. Полиции, видимо, похуй… — …Но есть мы? — криво ухмыляется бывший телохранитель. Охотник отражает его усмешку. — Но есть мы.