Феанор и снег

Месяц Хитуи лёг над сушей облаком – сплошным и серым. Серое – синело, и над Ангбандом становилось то оранжевым, то лиловым, всегда вымешанное с грязной копотью. Ветры теряли всякий резон, слишком далёкие от десницы Манвэ, и злокружили у каменных пиков и шпилей, и бросались в них снегом. Финрод стоял на площадке, на этажах лесов, и глядел наверх. Черная мантия трепалась и билась, волосы, ей вторя, метались перед лицом и мешали видеть, как дюжина его соплеменников устанавливает завершение шпиля. Три звезды, три волшебных камня, три проклятых сокровища, железно-литые, чёрные и тяжёлые. Холод пробирал его до костей – но Финрод знал, что всем им холодно и что ему повезло. Он заставлял себя не кутаться в мантию – не при тех, кто над ним дрожащими руками продолжал работу и оглядывался на него с отчаянием и просьбой во взоре. Финрод не отвечал. Он давал жест стоявшему рядом, и тот, расшифровав его, кричал указания рабочим. Один – это Финрод заметил, достал гвоздь. Один из тех гвоздей, которых в Ангбанде всегда делались бессчетные уймы. Окостенелыми руками он дотянулся до нижней звезды – и выбил на ней... Что-то. Финрод счёл нужным сделать вид, будто он не заметил святотатства и взглянул в даль: на восток, на север и на запад. На юг он оборачиваться не желал. И с трёх сторон света ему отвечали гряды Железных гор, растянувшиеся за вечно черным, вечно твердым, вечно живым Тангородримом. Горы устилали ветры, их вершины – снег, белый на серо-синем, блеск слёз на железе. Древних Мелькоровых слёз. Нолдо с гвоздем продолжал неблагодарный труд – Финрод не видел, но слышал, и по решимости ударов полагал, что бунтовщик не страшится ни холода, ни наказания, что таким упорством может обладать перешедший через льды. Ему хотелось поднять голову и взглянуть ещё раз на него – на его лицо, надеясь узнать. Позвать его, надеясь услышать знакомую речь – особую, данную только тем, кто оставил берега, услышать знакомое имя. Ничего из желанного он не мог сделать. Для всего Ангбанда он был Арандин. Вдруг – звук прекратился, и то ли эльф закончил работу, то ли гвоздь выпал из его рук и улетел вниз, но три железных сильмарилла на шпиле новой ангбандской башни более не трогало ни одно живое существо. Теперь-то Финрод обратился к своему помощнику, и тот, получив знак, прокричал: "Спускайся!". Невольник повиновался и с горем пополам сполз на леса – к товарищам. Кто-то из них, видимо, старший: тощий, серый, черноглазый и громкоголосый, — бранился с орком. Он требовал вина, и на отказы восклицал: "Что ты бормочешь! Ты бормочешь, а мы мёрзнем! Зачем нам работать в такой холод?! Почему вашему господину ударило в голову доделать башню зимой, а не летом, не дать нам ничего! Я сброшусь с лесов, если ты сейчас же не-". Сейчас же – ему на плечо легла рука Финрода, едва подвижная. Конечно, его и теперь назвали "Арандин". И Арандин порешил, что проявившим себя на конструкции башни выдадут по чарке вина, как только они спустятся – и эльфы, ещё бранясь и поминая Валар, которых помнили, покинули стройку. Только старший вновь завёл спор: он говорил, кружки-де мало, и необходимо раздать награду всем, и всякое суждение всегда против них и совсем несправедливо. Стража рявкнула на него и, остановившись, наставила алебарды. Тогда нолдо снял с ноги башмак, подкованный железом, и швырнул со всей силы орку в лицо. Орк, оскалив клыки, башмака не брал и не велел брать, и пнул дальше. Нолдо снял второй башмак, и вознамерился бросить в Финрода, шедшего вровень с ним. "Ты! Ничего для нас не делаешь, служишь ему! Ты – пёс, во всём, кроме верности!". Финрод отошёл от него на шаг и не дрогнул, когда и в него прилетела тяжёлая обувь. Он простоял – чёрный, продрогший, несколько мгновений, и слабыми жестами составил слова: "Коли так ты распоряжаешься немногим своим имуществом – иди босым". "Всё лучше твоих сапог!" — крикнул Нолдо в ответ. За бунт вина им не раздали. Несколько гоблинов хотели натянуть босому рабу на шею рогатку – но этому воспрепятствовал Арандин, указав, что достаточное наказание – последствия его же действий, и с твердым жестом руки никто не спорил. Ангбанд чернел, темнел и снег, в нём и на нём мелькали огненные всполохи и зарницы, холодно горели красным зрачки ночных призраков, от стены к башням и другим стенам, от хода к ходу сновали торопливые факелы. Тилион обошёл эти места стороной. Так Финрод предполагал. Он знал, что ночь проведёт под землёй, и коротал тревожные часы в каком-то тайнике, полном старого пергамента, у стола, покрытого чернильными пятнами. Что здесь было до него – Финрод не ведал. Он думал о том, какие теперь Железные горы, думал о снеге на них, и в его волосах, и на его плечах, и на зелёной траве... Мягкие зимы Белерианда лет осады. Дивные осени, которые кончались утренним инеем и белыми комьями на ярко-изумрудной, умытой траве, на пластах пестрых кустарников, кистями сухих колосьев и черного щавеля, утренним белым вздохом. Мягкие зимы Белерианда, которые он встречал с людьми и впервые видел, как они радовались снегу, как они, совсем юные, привечали белые дни песнями не о горечи и Враге. Он учил эти песни, подпевал у костров, он шутил и разглядывал снежинки, легшие на его плащ. Он предавал свою же память – ради памяти о них. Ном. Теперь – Арандин. Ном теперь нем. Его тронула тень – чьё-то искажённое присутствие. Финрод вздрогнул, встрепенулся и только спустя несколько мгновений узнал, кто же его потревожил: знакомый дух. Гортхаур. Финрод приветствовал его стеклянным взглядом и, не давая волю мыслям, молвил на языке рук: "Что ты забыл здесь, униженный, проигравший дух? Или более ты не страшишься гнева повелителя?". Гортхаур растянул улыбку, едва усмехаясь, и вслух проговорил: – Пришёл за индульгенцией. "Увы!" — Отвечал Финрод. — "На горе своё ты обратился к существу порядком ниже. У меня нет ничего, что оправдало бы твои желания." – Не думай о себе так скудно. Индульгенция – бумажка и только. Ты хорошо рисуешь, нарисуй мне её и покажи. "Я нарисовал." Он протянул руку – и Финрод, не смея возразить, переложил в неё совершенно чистый лист. – Что это? — спросил Гортхаур. "Это – снег на вершинах Железных гор. Это – музыка для моего любимого инструмента". Гортхаур с любопытством покосился на принца. "Лютня без струн" — пояснил Финрод. – Лютня без струн? Это же ты. "Нет," — Финрод качал головой, — "Но хотел бы, чтоб струны обрезали". Гортхаур скинул ворох рукописей и устроился на столе. – Странный вы народец. Я слышал – вернее, мне довелось подслушать один разговор от ваших, давным-давно, о цветах. Один сказал: цветы цветут, когда чувствуют, будто всё хорошо. Другой же ответил: также они цветут, когда хуже ничего быть не может. Сколько бы ни глядел, здесь я цветов не видел. Финрод не поднимал руки. Он встретил Гортхаура долгим взглядом. – Что выцарапал бунтовщик на шпиле? Снова Финрод не делал жестов, будто размышлял. Наконец он сложил из знаков слово: "ангбандский цветок", и за дерзость ответа готов был платить головой. Однако Гортхаур с ухмылкой спустился на землю и велел следовать за ним – по ходам и коридорам, в глубь страшной, душной,жаркой железной воронки на самое её дно. Сказанное было ложью: Финрод успел заметить, как нолдо высекает "Феанор....", и что-то ещё, чего он не разобрал. "Феанор", думал Финрод, "Феанор и ещё что-то... Феанор и снег". Длинная клеть тянулась вдоль пещерной стены, открытая для виду всем стражам. Жар недр доставал до этих этажей, и земля дышала неприятно-тепло. Босого Нолдо волокли по камням и пыли, и бросили перед решёткой. Рубище на его ногах зияло дырами и ободранной кожей. Он поднялся, не обернувшись к стражникам, и доковылял до клети сам, и встретил родичей. В клети их было семьдесят. В углу лежали сваленные гнилые тряпки и их скудное имущество. – Не из-за тебя ли наших товарищей лишили вина? — спросил один, с серо-рыжими и обрезанными волосами. Нолдо, найдя, что ответить, гневно сказал ему: – Так и есть. Нас судил Арандин, предатель, и судил несправедливо! Теперь вы – упрекаете меня в том, что я справедливости пожелал? Ноги его устало дрожали, но взор пылал гневом. Но к какому бы лицу он ни метался – не находил ответа. Несколько невольников встали, и один, пройдя сквозь ряды, подойдя к бунтовщику, занёс руку. Удар – гулкий и горький, уронил нолдо на земь. Он оскалился, но вставать не стал, не поднял глаз и не сказал ни слова. Вниз вела узкая и извилистая лестница. Ступени её, порой наклоненные, постоянства не знали ни в ширине, ни в высоте, и всякий, спускавшийся по ней, утомлялся скорее, чем проходил и половину пути. На одной из широких ступеней Гортхаур остановился – и прижал к стене Финрода. В блеклом разуме его майа встретил вопрос: "Что?" – Мне показалась крайне забавной, — Молвил Гортхаур. — Игра, в которую ты играешь. Ты выбрал молчание, но без слов не обходишься. Ты закрыл разум – весь, кроме блёсток на поверхности. И решил, что заключил договор. Гортхаур взялся за запястья принца, поднял его руки – и держал их крепко. Так, что он не мог дать ответ. Но Гортхауру в глазах его едва виделся страх. – Владыка разгневается, если мы придем поздно. Но если нет – то индульгенция сработает. Будь удобной куклой. Финрод склонил голову: он понял. Ему – Арандину – оставалось только подыгрывать в игре могуществ. Когда Гортхаур отпустил его, он протестовал: но слабо, ради ответного удара. Когда руки Гортхаура – белые, ледяные руки, — вцепились в его тело под мантией, он задышал чаще; и вздрогнул, когда когти прочертили полосы. Финрод не вспоминал золотой свет Амариэ, когда губы тёмного колдуна прильнули к его губам, когда горячие языки их встретились; он вспоминал удушливую пыль, сажу и слякоть у пылающих горнов ангбандских строек начала Гиритрона. Когда Гортхаур развернул его, когда ударил лицом о камень, — Финрод позволил взять себя за волосы и позволил нагнуть. В глубине истерзанной души блекло синело желание сделать прелюбодеяние пыткой. Это – он бы понял, и вынес, и принял бы. Этим бы трещины в феа не разошлись дальше, чем теперь. И – когда детородный орган майа вонзился в него, Гортхаур с ненавистной и мерзкой похотью скалил зубы, и проталкивал своё естество глубже, и сношал его так же гнусно и неприкаянно, как племя орков сношается, не ведая стыда и усталости от разврата — Финрод позволил себе застонать от боли – ломанно, негромко. Так, словно от голоса его остался один звук. Позволил пролить слёзы. Свинцовый венец, сидевший твёрдо, теперь едва не падал, и Финрод челом упирался в стену, чтобы не позволить ему соскользнуть. Железные сапоги его бряцали о камень ступени, вечная боль и жар от них были привычны. Непривычно иное – когда Гортхаур рукою обхатывал его, Финрода, половой орган, и водил по нему, и заставлял испытывать чувство, сходное с влечением. Сходное – потому что Финрод ни за что не назвал бы это влечением. И теперь – меж двумя страстями, он едва не взмолился, прося Силы послать видение Благословенных берегов. Едва: вместо этого видения перед ним встал лживый, искаженный призрак, посланный иным разумом. Изогнувшись, содрогаясь, он чувствовал, как семя Гортхаура излилось в него, как клеймо тени на нём возгорелось ярче и больнее. Как и на руку Гортхаура выплеснулось знамение отвратной страсти. Тогда – Финрод почувствовал, что свободен. И опустился на земь, и лёг, кутаясь в мантию. Он желал только, чтоб на бледной и блестящей потом коже его не осталось ни взгляда. — Удивительная сила духа, достойная похвалы решимость, — Промолвил Гортхаур, отходя. – Иной бы покинул бренное тело, не вынеся тесной связи. Это — твой договор, в который ты играешь? Финрод лежал, как ему казалось – в полной черноте и пустоте. Ни лестницы, ни Гортхаура, ни всего Ангбранда – не могло быть. Мгновение – ему казалось, будто тело его больше ему не принадлежит, а сам он дальше и легче и грустнее. Но его остановила мысль: "ты неправ". Верная и твердая. И боясь, что Гортхаур прочтёт её, не дождавшись слов, Финрод приподнялся. И дрожащими руками сложил слова: "Цветы цветут тогда, когда хуже ничего быть не может." – Верные слова. И ложные. Квенди – не цветы. Финрод покачал головой и еле встал, услышав "Поднимайся". Теперь – ему осталось только сохранить заплаканное лицо, и неровную походку, и страдальческий взгляд, и утешать себя мыслью, что одна жизнь во имя многих, одно предательство – отнюдь не цена за жизни других. Что он ещё заслуживает прощения. – Что нацарапал бунтовщик на шпиле? "Я не знаю. Не видел" Гортхаур не сдержал железного смеха. – Какая-нибудь эльфийская похабщина? "Феанор и что-то ещё... Феанор и снег." — думал Финрод.