darling, i`m a nightmare

— i crossed the line.

Младший офицер Мэдди Нолан так сильно гордится своим командиром, что её глаза искрятся преданностью. Если честно, отвернувшись, Кейтлин вряд ли сможет вспомнить, какого цвета глаза у подчинённой. Возможно, серые? Как пулевой свинец, застрявший около сердца, осколки неба в Зауне, порох и пыль, как земля в Ямах, как... Кейтлин не произносит прекрасное ядовитое имя. Мэдди вот-вот выпрыгнет из своей подшитой формы и высокой фуражки, стуча о грудь маленьким кулаком. Дыхание спирает восхищением, выпускница Корпуса спешит поздравить Кейт с новым назначением. Почему-то не встречает в ответ радости. В Кейтлин вообще не осталось ничего радостного — только усталость и ожесточение. В этом благородно-синем плаще с золотой гербовой вязью Кейтлин вся очень острая, холодная сталь и оголенный нерв, она хищная и опасная — соколиная охота или ноксианское копье. Тонкое и смертоносное оружие в руках Амбессы Медарды. Новые обязанности проверяют кости на прочность. И сталь станет ломкой, если закалять её слишком долго. Когда время проходит и не лечит, а о Вай и Джинкс не слышно даже на Линиях, Кейтлин сдается. Уступает ноксианцам, дает добро практически на все деликатные требования Амбессы. Город, где выросла Кейт, сдан насилию и тоталитаризму. Это она сдала его. Во имя расправы и мести. Кейтлин успевает сосчитать совершенные ошибки — к одной из их множества она возвращается чаще. Было семьсот шестьдесят две железных ступени, чтобы одуматься и вернуться. Поднять Вай с обломков, смешать свои слезы с ее, рассказать, почему такое пепелище внутри, как страшно с ним теперь уживаться. Признать, что зашла слишком далеко. Кейтлин отказалась от Вай семьсот шестьдесят три раза. Первый случился, когда она отвернулась после удара. Крики Вай пробили ей барабанные перепонки, копотью осели на коже: Кейтлин до сих пор слышит их по ночам. Рыжая девочка всегда где-то рядом. Кейт поручает ей больше ответственных дел, признает заслуги перед Амбессой, которую Мэдди сильно остерегается, не выдерживая испытующий львиный взгляд. Младший офицер Мэдди Нолан всегда где-то рядом, но Командир Кирамман — даже не в пределах Пилтовера. Она смотрит сквозь и как будто мимо, Мэдди требуется вся отвага, чтобы заставить Кейтлин ее заметить. Когда Мэдди зажмуривается, наморщив курносый нос, и клюет Командира в губы, она уже готова лишиться всех регалий, звания и значка за нарушение субординации. Но Кейтлин только откладывает на стол свежие рапорты и позволяет этому случиться. Продолжиться. Она стремится заполнить пустоту в груди, а дыра, назло или в наказание, наоборот растет. Словно у неё разошлись швы. Словно швом была Вай. Розовая леска и искривленная игла — Кирамман так уже никто не зашьет. Даже десяток обожающих младших офицеров. Но она все равно не отталкивает Мэдди: новая ошибка, которую придется подсчитать. Когда-то известная милосердием, Кейтлин разрушает всех вокруг себя. Она никогда не оставалась одна: вокруг всегда были десятки людей, которые ею восхищались; учителя из-за границы, нянечки, красивые служанки. Была мама — строгая, далекая, но она была и любила. Кейтлин предала и ее тоже, ничего не выучила и не запомнила. То, к чему стремился Дом Кирамман, погрязло в жестокости и ненависти. — Мне интересно, – Мэдди лежит на животе рядом на огромной кровати Кейт, [там когда-то лежала Вайолет] [она сказала, на такой кровати может поместиться половина Зауна] в больших глазах две луны, на лопатках косая тень от гардин. — О чем ты думаешь, когда выглядишь так... разбито? Кейтлин казалось, Мэдди спит. Может быть, она тоже слышит крики, которые преследуют Кейт? — Об ошибках. О прошлом. О будущем? Я не знаю. — Ошибки сделали тебя той, кто ты есть, – Мэдди мягко улыбается, веснушки прыгают по щекам, но Кейт этого не видит. — Вот именно. Чудовищные ошибки создают чудовищ. Или наоборот? Мне не нравится, кем я стала, – в голосе колотый лед и металлическая стружка. Мэдди нечего ответить: ведь ей нравится Кейтлин. Она безупречна. Для Нолан эта критичность лишь одна из граней характера Командира — даже любовью она занимается с какой-то отчаянной дисциплинарной прилежностью. Мэдди её совсем не знает: Кейтлин берет, получает, позволяет любить. Использует? Ночами она себя презирает. От этого ее скручивает, тошнит от самой себя горьким раскаянием. Кейтлин целуется с закрытыми глазами и всегда приглушает свет, заходя в спальню. Она делает все сама: стаскивает перчатки, протирает руки, снимает с себя и с Мэдди одежду. Разводит в стороны её ноги, сильные, но мягкие и упругие под цепкими пальцами. [У Вай ноги совсем не такие] [узкие тазовые косточки, под рубцованной кожей механические перекаты железных мышц]. В Кейтлин ни грамма страсти, она — стрелок, хирург, аптекарь. Отсыпает для Мэдди по восемь унций нежности и сдержанности — это гораздо больше, чем пороха в одной пуле. Этого достаточно сполна. Для Мэдди перечить Кейт — попасть под личный заслуженный трибунал. Она счастлива; как можно иначе? Мэдди – восхитительная верная гончая, по одной отмашке Кейтлин готовая рыть носом землю. Кирамман жестоко думает о том, что служить — у миротворцев в крови. Она никогда не язвит, не ухмыляется развязно. И, конечно, Мэдди не зовет ее кексиком. Она подчиняется, если Кейтлин просит двигаться иначе, лепит из Мэдди что-то другое. Что-то с серыми глазами и прекрасным ядовитым именем. Кейтлин мангуст, невосприимчивый к яду, поэтому она повторяет имя Вай снова и снова. Имя Вайолет у Кейт в синяках от отдачи на правом плече, в тренировках с Амбессой [если бы Вай видела, как Кейтлин преуспела в технике боя], под уставшими от работы глазами. И, конечно, на губах Кейт, когда она целует Мэдди, тоже повисает имя Вай. Она становится навязчивым образом, призраком, которого офицер прячет от чужих глаз в полах плаща. Кейтлин часто подолгу лежит на шёлковых простынях, вытянув преступно длинные ноги, белой линией бедра и талии создает ломаный изгиб теней. Спрашивает себя: стала бы непокорная, разрушительная, как шторм, опасная, как ржавый капкан, острая на язык, как змея, Вай делать с ней то, что попросила бы Кейт? Кейт бы стала: для нее одной усмирила бы упрямство и гордость, научила бы, что к чему. Вай сняла бы бинты с рук, прежде чем прикоснуться к Кейтлин. Она бы взяла незаживающую ладонь Вай в свою и провела по всему телу. По тугим лентам мышц, окружностям обнажённой груди, поджарому животу. Прежде, чем остановиться у Кейтлин между бёдер, она бы изучила и Вай тоже. Не тело — сросшийся перелом, человек-шрам, боль, ставшая человеком. Наверное, Кейтлин бы плакала, касаясь пластин и рубцов. Она не знает: ей не с чем сравнивать. — Что-то не так? – не-Вай испуганно отстраняется от Кейт, холодные слезы скатились на чужой подбородок, разбивая очередное выстроенное Кейтлин кривое зеркало. Мэдди податлива как сливочное масло или теплое молоко с медом перед полуденным сном; как те профитроли с воздушным кремом, которые Кейтлин приносили в юношестве. У Кирамман сводит зубы от сладости. — Все хорошо, – она не дает вставить слова и притягивает к себе, закрывая глаза. До утра пара часов, Вай никогда не снится Кейт, но часто мерещится. — Ты совсем не похожа на принцессу, кексик. Оказывается, тоже вся в шрамах. А какие мышцы... – съязвила бы сейчас Вай. Или она бы не стала язвить? Что бы сделала Вай, если бы Кейт позволила ей все? Она бы просто была рядом. Но Кейтлин не позволила. Семьсот шестьдесят два упущенных шанса. Кирамман до крови кусает себя за щеку, когда имя Вай почти срывается с её языка на чужие веснушки и родинки, почти липнет жвачкой в лохматые концы рыжих волос. Мэдди отстраняется и улыбается, обнажая ямочки. Вай не иголка, она — гвоздь, забившийся Кейтлин в грудь вместо кола. Вайолет заслуживает большего, чем пинок в живот, чем еще одно предательство. Мэдди заслуживает быть необходимой, а не попутной. Чьим-то приоритетом, осознанным выбором, а не продиктованной безысходностью. Не таблеткой от одиночества. Кейт заслуживает остаться, наконец, одна, посмотреть страху в лицо и перестать бояться. Ей пора прозреть.

×

Вай видит лицо Кейт во всех встречных, Кейт видит Вай только в одной и не хочет очнуться. Лучше бы им никогда не встречаться, потому что Вай ее не простит. Кейтлин это заслужила. Вай почти добирается до бетонной коробки, в которой спит между драками, где зарабатывает копейки, которые спускает там же на гадкую выпивку. Почти переживает еще один паршивый день, но напротив ее бетонной коробки новый пост миротворцев. Вай бормочет под нос крепкие ругательства, когда, не слишком долго думая, срывает с флагштока гербованное знамя и получает золотыми кисточками по лицу. После проигранного боя у нее что-то вывихнуто, что-то сломано [возможно, нос — из него на атласное полотнище капает красным], в слипшихся волосах песок с арены, смешанный с солью. На зубах скрипит: это значит, зубы до сих пор на месте. Когда миротворцы замечают акт вандализма, они вбивают в Вай уважение к Дому Кирамман дубинками и ногами. У Вай что-то вывихнуто, что-то сломано [возможно, сердце — в нем не осталось уважения даже к себе, что эти синие крысы пытаются ей втолковать?]. Распластавшись на земле, она сплевывает кровью на их ботинки и смеется. Так кажется Вай, пока из глаз не льются черные слезы, пока она не выплакивает весь песок и соль, забившиеся в веки. На жуткую картину миротворцы смотрят с отвращением и жалостью. Они уходят, решив, что пинками Вай добьет жизнь — судя по всему, она у нее нелегкая. В Зауне нет неба — химический дым вместо потолка, но над Вай синее на сером. Она протирает глаза здоровой рукой. Ребро тоже сломано — не одно — и впивается в легкое. Она не может сделать вдох: в носу засыхает кровь, в груди битые зеркала, а над головой баннер в целую стену, Кейтлин Кирамман в целую стену. Смотрит на нее сверху, в бреду Вай кажется, что тоже с жалостью. Все время оглядываясь, она ковыляет домой [едва ли это дом] и высовывается из разбитого окна, чуть не вывалившись. Они действительно нарисовали Кейтлин на стене напротив: гордую, безупречную Кейтлин. Волосы распущены, широкий ворот мантии скрывает тонкую шею. Смотрит прямо на Вай — это не помутнение воспаленного разума, от этого взгляда Вайолет скатывается по стене на пол и, сжимая в руке замусоленный кусок синей ткани, засыпает с мыслью о том, что завтра сменит жилище. Она не меняет его ни завтра, ни потом. Встает и ложится с Кейтлин, пока кто-то из оппозиции за ночь не перечеркивает портрет поперек голубой краской, закрасив синие глаза. В этот день Вай проигрывает все бои. Вай — подбитый волк, свернувшийся раненым боком на родовом штандарте Кейтлин. Волком бы ее назвала сама Кейт, чтобы не обижать, но Вай знает, что она обыкновенная дворняга. Ей тоже не нравится, кем она стала.