Причина моих ошибок. Доп. материалы

Родилась я под именем Александра. С греческого — «защитница». Как иронично. Будто родители заранее расписали мне судьбу. И хоть имя моё Александра, в селе Калинино чаще звали «цыганской дрянью». Иногда ещё: «воровкой», «шалавой», «шайтанкой» — в зависимости от настроения местных жителей. Ну, спасибо за разнообразие. Калинино даже не деревня. Это чёртова дыра, где люди не живут, а гниют. Для кого-то красивая зелёная местность с маленькими домами — для меня сплошная серость. Мать моя была вечно «болеющей». Все знали от чего. Удивительно, что я родилась здоровым ребёнком. Хотя, может, именно после моего рождения она начала искать дозу? Казалось, наркотики ей были важнее, чем собственная дочь. Ей было плевать, но даже это было лучше, чем то, что я получала от отца. Он не «болел». Он больше калечил. Пил и калечил. Меня. Мать. Стены. Пол. Себя. Иногда мечтала, чтобы он просто не проснулся. Иногда — чтобы я сама не проснулась. В школу ходила как на войну. Гимназия — о, великая гордость нашей области! Но если ты цыганка — ты никто. Ты пятно на их белоснежной форме. Меня считали грязной, хоть я старалась изо всех сил. Только они не видели, в какой ледяной воде я умывалась. В чём я спала. Откуда мне было взять одежду получше? У меня не было ничего. Ни нормальных родителей. Ни поддержки. Ни денег. Только упорство, злость и голая спина. В этой гимназии такую, как я, ни во что не ставили. Даже если у тебя пятёрки. Даже если читаешь лучше всех в классе. Даже если зубришь до рассвета, пока соседи через тонкие стены не начинают опять драться. Терпения у меня тоже не было. Мальчишки били за то, что я не молчала. Девчонки — за то, что я не боялась. Учителя — за то, что я умная, но не такая, как надо. По их мнению, у меня не было права голоса, права дерзить, права себя защищать. Они не стеснялись при всём классе говорить, что из меня «всё равно ничего не выйдет». Однажды меня обвинили в краже кольца у физички. Знаете, почему? Потому что «цыгане же все воруют». Кто ещё, если не я, да? Даже не искали. Просто смотрели как на мусор. И даже тогда меня не сломали. Ни их плевки, ни молчание матери, ни презрение отца. Я сделала свою броню из их предвзятости. И теперь она блестит. Я не плачу. Плакать — это когда надеешься. А я надеяться давно перестала. Я просто иду вперёд. Мама… Она никогда не защищала. Её не было даже когда была рядом. Она пряталась в ванной, запиралась на замок и кололась. Всегда с пустыми глазами, как кукла. Ей было плевать, что отец меня бил. Плевать, что я кричала. Иногда я стояла за дверью, умоляла выйти. Она молчала. А потом отец выламывал дверь и вытаскивал её за волосы, как мешок с мусором. И даже тогда она была абсолютно пуста. Семья, в которой каждый жил отдельно. Где всем было плевать. На себя. На других. На меня. Один раз парень плюнул мне в лицо. Ну, а я сломала ему руку. Конечно, в школе сказали, что это я «чокнутая», «агрессивная». А то, что меня унижали годами, — не в счёт. Не важно, что делали со мной. Важно только, как я ответила. А я отвечала на зло — злом. Только так и выживала. Часто меня привозили домой в полицейской машине. Иногда отец даже не открывал дверь. Орал изнутри: «Заберите эту мразь обратно!» В школу его вызывали. Полиция приезжала. Бесполезно. Такая вот деревня — где даже органам опеки было плевать. Вот она — толерантность. Мы все такие «принимающие», пока речь не о «грязной воровке», которая родилась не там и не такой. Неважно, кто ты и что умеешь. Всё, что люди видят, — это твоя фамилия и твоя кожа. И этого уже достаточно, чтобы они сморщили нос и спрятали сумку под мышку, будто я только и мечтаю вытащить у них из кармана последние двести рублей. Половина моих родственников до сих пор без паспортов. А значит — без медицины, без права учиться, работать, даже умереть по-человечески — нельзя. Они для государства как тень на стене. А потом мне исполнилось пятнадцать. Я уже давно понимала: отец не видел во мне человека. Ни дочери, ни ребёнка. Просто — вещь. Удобную, с молчаливым лицом. С молодым телом. Для выгоды. Он позвал меня в кухню, как зовут собаку: щёлкнул пальцами. Сел. Расправил плечи. И выдал, будто делает мне одолжение: — Саша. Поедешь к нему на следующей неделе. Мужик солидный. Дом недалеко. Деньги есть. Сказал, ты ему нравишься. Всё будет как надо. — Как надо — это кому? Тебе? — отрезала я, глядя прямо. Ни дрожи, ни слёз. Только голос глухой, как камень. — А меня ты спросить не забыл? Да пошёл он. Он мне в отцы годится! Старый, мерзкий ублюдок! Отец скривился. Глаза налились ледяной злобой. Пальцы ударили по столу с хрустом. — Рот закрой, когда я говорю! — заорал он. — Ты не мужика ищешь, ты долг отдаёшь! Я тебя тащить не собираюсь! Кому ты нужна, дрянь? Он тебя выбрал — значит, так и будет! Я сказал — значит, решено! — Нет, — бросила я. — Я не товар. И не твой должник. Я уже не помню, насколько мне было больно, когда его удар прошёлся по моему лицу. Помню только, как он вышел курить, а я осталась одна. В кухне, в тишине. Рядом — моя старая сумка. Смотрела на неё и знала: если не уйду сейчас — исчезну. Через неделю на мне будет чужое кольцо. Через месяц — чужой дом. А потом меня не будет. Собиралась быстро. Автоматически. Джинсы, свитер, паспорт. Немного денег из-под пола. Тетрадь с рисунками. Вышла босиком. Потом уже на ходу натянула кроссовки. Сердце билось в ушах, как сирена. Холод, будто война за спиной. Потому что это и была война. Я села в первую попутку. Назвала село, где жила тётя Зара. Всю дорогу молчала. Будто язык онемел. Зара — единственный человек, кто хоть как-то понимал. Её тоже хотели «устроить». Она сбежала и выжила. Взяла меня. Без вопросов. Просто поставила тарелку супа и сказала: «Выспись». С утра — автобус до гимназии. Потом — подработка. Потом — вторая. Возвращалась поздно. Убиралась. Училась. Засыпала. Снова и снова. Пока не закончила девятый класс. Наверное, на этом я и могла бы остановиться. Бросить амбиции. Работать. Не мешать Заре. Ей и так было тяжело. Она немолодая одинокая женщина. Думаю, моя компания ей была даже в радость. Хотя я редко говорила «спасибо». Не потому что неблагодарная. А потому что благодарить сложно, когда руки-ноги отваливаются, а в голове только: «Выжить». Но даже тогда я не хотела просто жить. Я хотела доказать, что цыганка может быть умной. Что может быть кем угодно. И пусть каждый, кто на меня смотрел с презрением, застрянет в этом своём болоте навсегда. И засунет своё мнение туда, где свет не светит. Так что я поступила на бюджет в лицей. И да, жизнь моя не сильно изменилась. Поднималась в пять утра, полусонная, ехала в автобусе, в котором все сторонились меня, будто цыганская кровь могла передаться через ткань куртки. Возвращалась домой в десять. Измотанная. Но не ныла. Я не умела ныть — это удовольствие не для тех, кто с детства учился дышать сквозь броню. Отец первое время молчал. Притаился, как хищник. Но я больше не была добычей. Он пару раз приходил к тёте, стучал, орал, требовал, чтобы я «вернулась и исполнила долг». Долг? За что? За удары? За ненависть? Ой, да пошёл он. Пытался вытащить обратно. Плевать, что сам меня ненавидел. Я была просто вещью, которая вдруг дерзнула думать и выбирать. А вещь, как известно, не может стать свободной. В такие моменты я просто спускалась через окно во двор — квартира Зары была на первом этаже — и убегала «гулять», пока тётя не звонила и не шептала в трубку, что можно возвращаться: эта «бешеная псина» ушла. Однажды он поймал меня у выхода из подъезда — замок тогда был сломан, так что я даже не могла его закрыть. Я попыталась убежать. Попытка провалилась. Он схватил меня, орал, размахивал руками, сорвался на мат. К счастью, мимо проходил мужчина. Он тоже заорал, грозился вызвать полицию. Пока папаша, явно не трезвый, отвлёкся, я удрала. Тогда я поняла: в этой стране мне не выжить, пока я не сброшу её, как змеиную кожу. Навсегда. Я выбрала Англию. Англию — страну, которую рекламировали как пристанище толерантности. Где тебя будут судить не по крови, а по таланту. Где можно быть просто Сашей. Не цыганкой. Не русской. Не «одной из тех». Я была идиоткой. Меня приняли в какой-то захудалый художественный университет, но мне было всё равно. Главное — бюджет. Главное — шанс. Я вцепилась в него, как умирающий в последний глоток воздуха. Учила английский по ночам. На слух. Ставила на повтор одно и то же видео, чтобы привыкнуть к чужим гласным, к холодной интонации, к языку, который казался не инструментом общения, а еще одним фильтром между мной и остальным миром. Сочинения писала с гугл-переводчиком, по слогам, вслепую. Переписывала их по двадцать раз, потому что ошибки были в каждом втором слове, и я чувствовала себя тупой, как битый кирпич. Рисовала портфолио до кровавых мозолей. До онемения во всём теле. Но я вытащила себя. Без помощи. Когда я приехала, первый шок случился не из-за климата, не из-за еды, не из-за дорог. А из-за тишины. Здесь никто не кричал. Но и никто не видел. Я шла по улицам — и была прозрачной. Пока не открывала рот. Мой английский, этот вымученный, выстраданный, уродливый, с акцентом, как шрам, моментально раскладывал меня по полкам. — Ты русская? — спрашивали они с натянутой вежливостью. — А, цыганка… понятно. Вот и всё. Два слова. И я становилась не человеком — стереотипом. Сначала они просто молчали и смотрели сквозь. Потом стали отпускать «шутки»: «Ты точно ничего у меня не украла?», «У тебя семья в таборе? Лошадей дрессируете?», «По руке погадаешь?». Они смеялись, я — нет. Сначала пыталась тоже кривить губы. Потом просто смотрела в ответ. Потом начала говорить. Жёстко. Словами, острыми и резкими, как стрелы. Матом. По-русски. По-английски. На смеси. Плевала им в лицо тем, что было у меня внутри: непринятием, злостью, ненавистью, усталостью. Я не позволила себе быть жертвой. Никогда. Я прошла через слишком многое, чтобы сейчас бояться и молчать. Всё, что у меня было — это мой голос. Моя броня. Мои зубы, стиснутые до скрежета. Всё, что я могла — это защищаться. Я не просила сочувствия. Я его не уважала. Я хотела тишины, но чаще получала презрение. Я жила в общежитии, где стены были тонкими, как бумага, и пахло плесенью и чужим отчаянием. И всё время заполнено было работой, работой и снова работой. Узнала, что у меня появилась своя кличка: «русская ведьма». Прелесть. И в этой тьме, в этом бесконечном напряжении, я всё равно рисовала. Экстравагантно. Грязно. Больно. В моих картинах были уродливые лица и вывернутые позы. Потому что так я себя и ощущала — вывернутой. И каждый мазок был моим криком.

***

На четвёртом курсе я начала рисовать диплом — серию автопортретов, где я была то ведьмой, то уличной собакой, то клоуном с размазанным гримом и пустыми глазами. Я хотела, чтобы жюри задыхалось от дискомфорта. Чтобы видели не меня, а то, как меня видят другие. А может, это и была настоящая я. Я рисовала в студии, которую арендовала по ночам. Это был бывший склад, холодный, с бетонным полом, пахнущий металлом и пылью. Тогда мы и встретились. Он стоял у двери с коробкой — высоковатый, рыжий, с кучей веснушек, таких, будто солнце его не просто поцеловало, а искусало в детстве. На нём был какой-то нелепый свитер с лисой и джинсы, которые сидели слишком просто, без понтов. Простой, как овсянка. Чистый. Добрый. Майкл. — Тут Саша работает? — спросил он немного хрипловато, с британской гортанной ленцой. Я обернулась на секунду. Промолчала и продолжила мазать полотно, словно его не было. Он подошёл ближе и поставил коробку рядом со стеной. — Тебе доставили холсты. Прямо со склада. — Спасибо, — бросила я, не глядя. Он не ушёл. Разглядывал мои работы. — Ты это сама? — Нет. Это всё сделал бог, я просто холст держала. Сарказм был моей привычной одеждой. Майкл усмехнулся, но не отступил: — Знаешь… У тебя они кричат. Эти лица. — Пусть кричат. Он помолчал и добавил: — Мне нравится. Это… живое. Я подняла глаза. Он смотрел на мои картины, как заворожённый. Не пугался. Не задавал вопросов о смысле. Не пытался «понять», как это делали остальные. Он просто… был. Потом стал приходить чаще. То забрать коробку. То «случайно» помочь свет включить. Я держала дистанцию. Бросала колкости, игнорировала. — Ты чего, мать Тереза со склада? — Просто не люблю, когда девчонки в шапке рисуют при минус десяти. — Это точно не твоё дело. А он улыбался. Терпел. Готовил мне чай. Иногда приносил еду в контейнере — мол, «другая студентка оставила, хочешь?» Я знала, что это он сам готовил. И что никакой «другой» не было. Но делала вид, что верю. Он учился на инженера-конструктора. Любил геометрию и бетон. Говорил, что ему нравится «создавать что-то, что не рухнет». Я хмыкала. — Ага. Значит, у нас противоположные хобби. Он не спрашивал, откуда я. Не пытался угадать. И уж тем более — не скривился, когда однажды я включила на телефоне русский фильм в оригинальной озвучке. Будто ему было всё равно, что я русская. И даже — что я цыганка. Будто это вообще не имело значения. Это сбивало с толку. Я была как собака, которую всю жизнь били, а тут вдруг гладят — осторожно, с теплом — и она замирает в страхе: «А вдруг это только перед новым ударом?» Но Майкл не бил. Не насмехался. Не «интересовался экзотикой». Просто был. Просто рядом. Однажды я рисовала себя в образе марионетки, с нитями, натянутыми от плеч к потолку — он вдруг подошёл ближе, заглянул в глаза. — У тебя глаза как стекло, — вдруг сказал он. Тихо, будто боялся спугнуть. Я подняла голову, нахмурилась. — Чего? — Голубые. Такие чистые, что кажется — небо через тебя смотрит. Я усмехнулась. — Ты это к чему? Чтобы подкатить? Ты хоть знаешь, кто я? — Да, Саша. И мне хватает. Я опешила. У меня не было в голове ячеек, куда складывать добрые слова. Весь мой мозг был складом для обороны. Это был первый раз, когда мне кто-то сказал, что во мне — красиво. Не дёшево, не пошло, не фальшиво. Без подтекста, без «для такой, как ты»… Просто. Красиво. Пальцы дрожали. Я вытерла их о фартук. Как будто можно было стереть это ощущение. В груди щемило. Но не от боли — от чего-то нового, непривычного. Как будто мой панцирь дал микротрещину. Что-то во мне тогда изменилось. Нет, не изменилось. Открылось.

***

Дни, недели, месяцы пролетали так быстро, что поймать их было невозможно. Я рисовала новую работу, и он увидел, как у меня дрожит рука. Я этого даже не замечала. Просто устала. Слишком много напряжения. Он молча вытащил из красных пальцев кисточку. — Сядь. — Я не просила. — Я знаю. Но ты всё равно сядь. Я не знала, как спорить с голосом, в котором не было ни жалости, ни надменности. Он просто был тёплый. Я села, и он сел рядом, на стул, который как призрак всегда оказывался рядом. Специально для него. И я, наверное… совсем чуть-чуть… ослабила хватку. И рухнула в его объятия. А потом позволяла падать себе в эти объятия каждый день. Даже не падать, а наоборот — выныривать на поверхность и дышать. Через полгода я переехала к нему. Не потому, что хотела романтики. Просто… я устала жить с тревогой под кожей. Устала бояться. А рядом с ним — не надо было. Он стал моим первым домом. Без замков. Без страха, что меня выгонят или отвернут, если узнают, кто я и откуда. Я продолжала работать. Оплачивала коммуналку. Не позволяла себе сидеть на его шее. Я не верила, что такое возможно — быть любимой и быть свободной одновременно. Но с Майклом… это получилось. Он не ломал мою броню. Он ждал, пока я сама её сниму. Он был не героем, не рыцарем, не спасителем. Он просто был рядом. Всегда. На втором году наших отношений Майкл предложил поехать в Париж. Я скривилась: — Серьёзно? Романтика и багеты? Он улыбался. Я взяла с собой кожанку и сигареты, нарисовала ногти в кислотные цвета, отрезала волосы, выкрасила их в зелёный — пусть знают, что я такая. Нестандартная. Громкая. Неудобная. А он взял кольцо. И когда Эйфелева башня загорелась золотыми огнями, он встал на колено. А я… заревела. Как маленькая. Как девочка, которой впервые в жизни кто-то сказал: «Ты достойна любви». Свадьба у нас была скромная. Только его родня: вежливые, чужие люди с одинаковыми улыбками. Ни друзей, ни моих родственников — просто тёплый вечер и кольца, которые мы сами выбрали. Мне этого хватило. Я вышла за своего человека. За того, кто увидел меня не как проблему, не как вызов, а как дом.

***

С первого курса я знала, что не хочу рисовать для галерей или корпораций. Не хотела быть той, кто делает «искусство ради искусства». А я была за честность, за боль, за опыт, за память, которую не сотрёт время. Вот почему тату. Потому что они — настоящие. Потому что они остаются. Потому что под кожей — правда. У каждой царапины, у каждой линии — своя история. И чем она болезненнее, тем честнее она смотрится. Я знала, что хочу делать людям больно. Но не просто так — а чтобы они запомнили: они выжили. Я тренировалась долго. В первую очередь — на себе. Моё тело — как дневник. Каждый эскиз — мой собственный страх, моя злость, моя победа. А потом, уже после свадьбы с Майклом, я поняла, что готова. Что хочу своё. Свой салон, свои стены, своих людей. Только что-то внутри говорило: если уж делать, то по-настоящему. Я выбрала название WR — «Without Regrets». Татуировки без сожалений. Это было важно. Здесь про правду. Про принятие. Про выбор. Про то, что даже боль можно носить с гордостью. Даже набитую на импульсе строчку или кривой символ — если он значил для тебя что-то когда-то, значит, он не зря. Без сожалений. Без стыда. Просто ты, как есть. Вот ради чего всё это. Вот почему WR. И для такого места мне нужен был подходящий логотип. Обратилась к нескольким дизайнерам — и быстро пожалела. Их работы были как скучные постеры из зубных клиник: чисто, ровно, стерильно до ужаса. А я хотела грязь. Хотела нервы. Хотела, чтобы логотип был как и я — с выбоинами, рваными краями, с характером. И вот тогда я написала Пак Джун Ки. В переписке он раздражал меня до скрежета зубов. Чересчур правильный. Чересчур мягкий. Каждое его сообщение — как благодарственное письмо на почту: «Спасибо за обращение», «Буду рад сотрудничеству», «Хорошего вам дня». Я уже приготовилась его послать. Но что-то внутри кольнуло. И я решила встретиться. Он был… странный. На него невозможно было злиться. И невозможно было понять. Он сидел с прямой спиной, весь будто из фарфора, но в глазах — будто ветер гулял по выжженным полям. Печальный. Красивый. Противоречивый. Мне стало интересно, из каких кусков он собран. Когда я рассказала, что хочу логотип «как грязный отпечаток ладони» — он не моргнул. Просто кивнул и… начал спрашивать. Про детали. Про эмоции. — Тебе ведь не нравится? — спросила я в лоб, показывая финальный вариант логотипа. — Он слишком… я. Он пожал плечами. — Я делаю не для себя. Я делаю для тебя. А ты — ты крутая. Я смотрела на него и не понимала: как этот чистенький, будто только из химчистки, парень понимает грязь? Мою боль. Мои ироничные колкости. Он ведь такой… не из моей стаи. Меня это разорвало. Я захотела говорить с ним дальше. Не про логотипы. Про всё. Хоть я и заливала каждый наш разговор сарказмом, но мне было важно, что он отвечает. Не злится. Не спасает. Просто слушает. И я поняла, что выбор остаться рядом с Джун Ки был таким же хорошим решением, как и то, что я осталась с Майклом. Он был одним из немногих, кого я любила слушать. Кому я хотела помочь. Кого хотела поддержать. Я была с ним, когда ему изменила Рина. Видела его кровоточащие раны, нажимала на них до крика, а потом прикладывала пластырь. Он был со мной, когда я испугалась беременности. Когда казалось, что я могу создать человека, чью жизнь уничтожу и доведу до того, через что прошла я. Он был со мной, когда мне становилось тяжело с ребёнком, и хоть я не просила, он сам всё видел и сам приходил. Я была с ним, когда он с Касом хотели завести ребёнка, но сомневались. Ведь я знала, что такие, как они — точно справятся. И уже не имело значения, сколько кругов ада я прошла, сколько раз пыталась убежать от себя, и сколько — догнать то, что всё казалось недостижимым. Бессонные ночи, сожжённые мосты, чужие взгляды, в которых я терялась. Всё это было. И всё это — позади. Я стою где-то здесь — с тату на теле и шрамами на сердце, с любовью в глазах мужа, держа ручку моего сына и с мягкой тенью друга рядом. Я стою в этой секунде, полной света, тепла и покоя. В той самой, где могу не дрогнув сказать: Я счастлива. Я заслужила это счастье. Я заслужила каждый его грамм. Потому что мы все достойны быть любимыми, быть живыми, быть настоящими. Так же, как и ты.