Ярче солнца

Молодой глава Банка северного королевства сияет ярче зимнего солнца. Возможно, такое определение по отношению к Леониду Панталоне не самое очевидное, учитывая, что банкир предпочитает одеваться во все темное, и на черном свитере под черной соболиной шубой едва ли тускло сверкают льдинками фигурные серебряные броши. Однако все, о чем может думать Пульчинелла, оперев подбородок на сложенные ладони, это солнце: чистое, морозное и немного колючее. Черносмольные локоны струятся по плечам, и в них прячется тонкая нитка прозрачных бриллиантов на цепочке для очков, переливающихся, словно запутавшиеся в волосах снежинки, когда Панталоне, усмехаясь, поправляет на носу тонкую оправу. — Знаете, господин мэр, некоторые говорят, что настоящая валюта Банка северного королевства — кровь и слезы. Но даже для меня, бессердечного скряги-бизнесмена, это как-то чересчур, ха-ха! Про кровь, слезы и бессердечность — это его любимая дежурная фраза, которую Пульчинелла слышит даже чаще, чем в фойе Заполярного включают снежневскую народную песню про тонкую рябину и высокий дуб, что так нравится тоскующей Царице. Для господина банкира она равносильна тому, как если бы он лениво обронил «сомнительно, но окэ-эй», нарочно растягивая заморское слово в конце, или «не хочу перед обедом аппетит портить». Он всего лишь поддерживает образ в присутствии других коллег из Фатуи, проговаривая его вслух: смотрите, я настолько циничен, что признаюсь в этом сам, и именно поэтому имею моральное право осуждать других. Точно так же декабрьское зенитное солнце без обиняков обжигает лютым холодом, несмотря на шелковые волны золотистых лучей. Пульчинелла не обижается. Панталоне не один такой, и каждый из Предвестников за столом в зале совещаний играет всего лишь маску в рамках своей управленческой роли. Сам Пульчинелла принимает решение урезать командировочные Предвестникам и заграничным отделениям агентов Фатуи и перенаправить средства на внутренние нужды столицы только потому, что такова его обязанность, как выбранного мэра Снежной. Капитано во главе стола отрешенно вздыхает, поскольку его превратная ответственность — выслушивать чуждые ему дрязги кабинетных крючкотворцев. Юная госпожа Арлекино напротив презрительно кривит губы, — понимает, что в первую очередь новая реформа коснется ее сиротских приютов. Кукла Сандроне равнодушно пожимает плечами, а более взрослый сегмент Дотторе зловеще хмыкает себе под нос. — Если начнется война, как мы, жители Снежной, сможем пережить суровую зиму? У нас должно быть достаточно припасов, — Пульчинелла качает головой. — С тех пор, как мы зачастили выплачивать репарации пострадавшим регионам, мы начали забывать о нуждах родины. — Насколько я помню, Чайльд в первую очередь — ваш протеже. Почему же вам тогда не возместить расходы нацбанка на компенсацию Цисин из вашего собственного кармана? На самом деле, хоть Панталоне и говорит так, будто предложение Пульчинеллы вызывает в нем праведное возмущение, его улыбка остается все такой же гремуче-солнечной, и пожилой мэр знает, что его мысли сейчас на самом деле витают далеко за пределами Заполярного. — Помимо Аякса, в Ли Юэ наследили и ваши люди, Панталоне, — спокойно возражает он. — Вы хотите обсудить недавний выкуп задержанного Юсупова? — Хм. Да, я ошибся. Я могу один раз ошибиться, — на мгновение солнце скрывается за пасмурным облаком, прежде чем снова раствориться в испепеляющем сиянии. — Что не скажешь о многочисленных заслугах Одиннадцатого. — Во имя ее Величества! Это просто бессмыслица! К чему вдруг обсуждать Тарталью? Лучше бы вам заткнуться, если разумного сказать нечего, — Арлекино, взмахнув плащом, раздраженно встает из-за стола. — Черствые сановники, вам лишь бы отсиживаться в тылу и лясы точить! — Какая нелепость, — все так же равнодушно замечает Сандроне вслед хлопнувшей двери. — Я вас понимаю, господин мэр. Я уверен, что никто не справится со снабжением столицы лучше вас. Первый Предвестник сочувственно вздыхает. Его голос за глухим металлическим шлемом ровный и покладистый, и под его магнетизмом прежнее сгустившееся недовольство за столом постепенно рассасывается. — К сожалению, у меня нет власти над мнением коллег. Но со своей стороны я поддерживаю вашу инициативу. Заверяю вас, что мой отряд в дополнительных средствах не нуждается. Я собираюсь отправиться в Натлан по границе Мондштадта, без остановок в городе. Большую часть времени мои люди будут обеспечивать себя сами. — Ах. Я в вас не сомневался, Капитано. Вы умеете тонко чувствовать ситуацию. Надеюсь, вы подадите другим правильный пример. Пульчинелла отвешивает небольшой формальный поклон и, подобрав полы пальто, спрыгивает с подставленного для удобства его миниатюрной комплекции высокого стула. — На этом предлагаю закончить на сегодня. Признаться, его тоже не так заботит вынесенная на обсуждение реформа, сколько стеклянная натянутая улыбка. Пропустив всех других Предвестников вперед, на выходе он вытягивает трость, и голова дракона кусает за болтающийся соболиный рукав. — Я могу надеяться увидеть вас сегодня в резиденции, господин Панталоне? Панталоне замедляет шаг, и в стеклах очков отражаются радужные блики, зайчиками прыгающие в высоких витражах пустого собора, пока на губах играет все та же примерзшая улыбка, начинающая не на шутку волновать. — Пожалуй.

***

— Я вижу, вы затопили камин. Спасибо. Роскошная шуба раскидывает толстые рукава на свободном кресле. Панталоне выскальзывает из ее меховых глубин, как гибкая полярная ласка, и проходит вглубь освещенной желтыми лампами гостиной. Шуба — тоже часть роли, сюжетная броня, без которой он сразу меняется. Обезличенное «господин мэр» исчезает из формальной речи дельца, и вместо этого он обращается к нему куда более интимно, по его настоящему имени-отчеству, позволяя мягким приглушенным согласным плавно перекатываться в звук. — Простите, если я был резок, Сергей Семенович. Вы не в расстройстве, правда? Ведь куда мне деть столько лет нашей совместной истории… — Конечно нет. Я не могу сердиться на вас. Вы знаете своего старика, как облупленного, — беззлобно ворчит Пульчинелла, торопясь подойти к нему и предложить руку. Панталоне подает ладонь, и низенький седеющий эльф, приподнимаясь на носки домашних туфель, вежливо прижимает хрупкое запястье в тканой перчатке к губам. — Душа моя, Леня, — он подводит его к дивану и опускается рядом. — Оставьте пока это все, лучше расскажите, какая пурга укрыла ваше сердце. — Вы заметили, значит. Знаете, Сергей Семенович, наше супружество не идет на пользу моим приватным делам. — Поэтому я и не настаиваю, — вздыхает Пульчинелла. — Но как вашему тайному супругу, мне хотелось бы знать, могу ли я чем-то помочь. Он легонько гладит худую ладонь и один за другим стягивает с длинных фаланг крупные аметистовые перстни. Последним он снимает печатку с резным крестоносцем — личным созвездием Леонида, которым тот скрепляет все банковские документы, тем самым символически лишая его последней связи с рабочим образом Предвестника. Панталоне, словно тоже почувствовав свободу от казначейских оков, немного расслабляется, и его рука, уже без перчатки, сжимает сухую ладошку эльфа. — Не стоит так переживать. Это всего лишь легкое недомогание. Я уже привычен. — Смилуйся Ее Величество, — тихо ахает Пульчинелла, догадавшись обо всем по этой одной небрежно оброненной фразе. — Вы снова согласились на эксперименты Дотторе? Но как же ваше здоровье- — Здоровье — точно такая же разменная монета, как и финансовое благополучие. В конце концов, по-другому нельзя пользоваться Глазом Порчи, сами понимаете. — Я не понимаю, зачем вам вообще Глаз Порчи, голубчик. Если вы озабочены безопасностью, я могу выделить вам дополнительную охрану. — Это не то! Меня беспокоит моя собственная беспомощность, и никакое количество телохранителей не исправит то, что боги Селестии не захотели обратить на меня свой взор! Мне нужна не чужая, мне нужна собственная сила, и не важно, что мне это будет стоить! Драматически смежив веки, Панталоне расстроенно сползает вниз по спинке дивана, вытягивая длинные ноги ближе к камину. Свободной рукой он лихорадочно ныряет в карман брюк и достает плоский бархатный футляр. Пульчинелла протирает уголком жилетки пенсне, — хоть он и не одобряет пагубное стремление Панталоне во что бы то ни стало уметь управлять элементами, он проявляет искренний интерес к его жизни, как положено заботливому мужу. В футляре зловещим кроваво-красным поблескивает круглый темный самоцвет в граненой оправе. Белые пальцы Панталоне заворожено ласкают Глаз Порчи, и алые всполохи внутри искусственного камня хищно тянутся вслед за прикосновением. Эльф невольно крепче сжимает набалдашник своей трости. Драконья голова покрывается инеем — его собственным силам, наследственному осколку стихийной магии Крио соверена, категорически не нравится близость чего-то настолько противоестественного. — Я знаю, что вы не одобряете мое сотрудничество с Дотторе, дорогой Сергей… — вкрадчиво мурлычет Панталоне. — Но я могу просить вас проследить за моими упражнениями с этим Глазом? Пожалуйста, любовь моя. Вы ведь куда опытней в подчинении стихий. Пульчинелла прерывисто вздыхает, чувствуя слабость там, где Панталоне обвивает его плечо и прижимает коленом колено, чтобы шептать в самый кончик заостренного покрасневшего уха: коварный молодой аспид определенно точно знает, как заставлять его поступаться древними инстинктами и впутываться во всякие опасные авантюры. — Ладно, оставайтесь, я помогу вам. Пульчинелла очень надеется, что его стремительно теряющее солидность внешнее состояние не так заметно в рыжих отсветах ревущего пламени. Он аккуратно пересаживается за спину Панталоне и подхватывает его под затянутую в атлас осиную талию. Как только эльфийские ладошки оказываются на чужом теле, отзывчивый Леонид прогибается в позвоночнике и откидывает голову ему на плечо, горячо и с недвусмысленным намеком косясь краем светло-фиалкового глаза. — С-смотрите на камин, Леня. Вам будет проще понять, как призывать Пиро, когда у вас будет соответствующий образ перед глазами, — он пытается звучать строго, но все же позволяет себе украсть один целомудренный маленький поцелуй с соблазняюще приоткрытого рта. — Покончим с этим скорее, и я обещаю, что обласкаю вас наилучшим образом, что вы и думать забудете про ваши сумасшедшие попытки так изощренно наложить на себя руки.

***

Пульчинелла по-старчески просыпается среди ночи, когда за закрытыми окнами и неплотно задернутыми шторами завывающе гудит метель. Снежная крупа бьется о стекло и рябит в лунной полосе, протянувшейся через всю широкую супружескую кровать, где на другой половине разметались смоляные кудри Панталоне. Шелковый халат с золотой монограммой, — один из сердечных подарков на прошедший юбилей, — сбился с одного плеча, обнажая жемчужную белизну, с которой уже сошли розовые следы страсти, и выступающий уголок кости под вытянутой лебединой шеей. Раздетый Панталоне удивительно хрупкий, эфемерный даже, сияющий в темноте спальни своей серебристой лунной красотой куда ярче полуденного солнца. Его более приземленный муж не отказывает себе в удовольствии полюбоваться этой картиной подольше, пока растирает грудную клетку и смачивает в кружке с водой пальцы, чтобы распрямить усы. Пульчинелла не мог быть счастливей, чем зная, что милый Леня не только разрешает ему баловать его, ухаживать за ним и беззастенчиво наслаждаться его скульптурным изяществом, но и находит ответное удовольствие в компании такого заурядного занудного старика. Поэтому они оба всегда прикладывали все возможные усилия, чтобы продолжать изображать совершенно не заинтересованных друг в друге Предвестников, связанных только общей миссией Царицы и некоторыми государственными вопросами. Он делает пару глотков из кружки, чтобы разбудить пересохшее горло, как вдруг айсберг точеного плеча вздрагивает, простыни комкаются под поджимающимися ногами, и с губ его черноволосой лунной девы слетает отчетливый, но совсем не желанно-томительный стон. Пульчинелла с небывалой для своего возраста расторопностью затягивает махровый пояс собственного халата поверх теплой пижамы и пересаживается на подушки поближе. — Что с тобой, душа моя… — бормочет он, разглядывая разом надломившиеся чернильные черты лениного лица в свете маленького голубого сгустка энергии из сложенной ковшиком ладони. Панталоне хмурит брови чему-то во сне. Дыхание становится прерывистым, грудь вздымается, и мышцы перекатываются под натянутой кожей, как будто что-то темное и густое рвется наружу из молочно-белого тела, грозясь в процессе переломать мешающуюся клетку костей. — О нет, я должен был догадаться… Новый Глаз Порчи, поднявшаяся температура, как только вы попытались его использовать… И вы скрыли это под видом любовного нетерпения! Какую только мерзость дал вам этот душегуб, чтобы изменить элементальную чувствительность?! Панталоне в полусне кусает губы и мычит что-то невнятное. Его состояние ухудшается на глазах: бледные щеки впадают еще глубже, обрисовывая острые скулы; болезненный лихорадочный румянец расползается со лба на переносицу; влажные ресницы дрожат, а губы судорожно разлепляются, жадно хватая воздух. Пульчинелла, мысленно проклиная Доктора на чем свет стоит, осторожно перекладывает голову Панталоне к себе на колени и, убрав мешающие кудряшки, успокаивающе прижимает ладонь к горящему виску. В другую руку он притягивает верную трость, беззвучно повторяя драконье заклинание, и крошечный ящер разевает ледяную пасть, пытаясь унять сжигающий пожар под хрупкой телесной оболочкой. — Сережа, — изменившимся голосом жалобно зовет Панталоне, в то время как на высоком алебастровом лбу выступает нервная испарина. — Сережа, Сереженька! Так больно… Сделай что-нибудь… Пульчинелла видит его таким беззащитным очень редко. Даже в супружеской постели нагой искуситель, всегда словно сошедший с картинного сюжета про рождение первой феи, сохраняет уважительную приставку и едва ли обращается к нему как-то кроме «Ах, Сергей, прошу вас, будьте немного грубее». Сейчас же Панталоне предстает перед ним в свой самый несчастный миг, как новорожденный олененок на дрожащих тоненьких ножках, уставившийся слезящимся глазом прямо в дуло охотничьего ружья. И бедный эльф сам теряется, готовый на все, лишь бы облегчить его страдания. — Ох, Леня, Леня, что же ты так, — большим пальцем Пульчинелла трепетно промокает намокшие щеки. — Потерпи немного, солнце мое. Староват я уже для сотворения очищающих заговоров… Напевные руны нежно оплетают все тело от макушки до ног, медленно оседая невидимыми печатями на голой коже. Вообще, Пульчинелла ни от кого не скрывает, что является одним из Горынычей, потомков легендарного сказочного Крио дракона. Но и среди Предвестников, кроме, разве что, самой Царицы и еще его рыжего подопечного, никому не довелось увидеть его настоящего лица, поскольку сдержанный и хозяйственный господин мэр не видит причин демонстрировать силу без должного повода. Наверное, это первый случай, когда он так запросто позволяет драконьему хвосту приподнять полу халата, а мерцающие голубые рожки вырастают по обе стороны головы. И ему даже немного жаль, что тот единственный человек, кому он действительно хотел бы показать свой истинный облик, вряд ли вспомнит что-либо из этой ночи. Сапфировые глаза резного набалдашника полыхают, постепенно вбирая в себя чужеродную скверну божественных останков, — гнилое сердце Глаза Порчи, — и нейтрализуют их первородным холодом. Он не разгибает спины, баюкая голову Панталоне, пока его лицо наконец не перестает гореть. Когда же жар отступает, тот зябко вздрагивает и тянется обнять его за пояс. Пульчинелла облегченно откладывает потухшую трость, поправляет халат и приглаживает седые вихры. — Поспи еще немного. Утром поговорим, утро вечера мудренее. Он целует его в висок, и вымотанный Леня, закрыв глаза, покорно обмякает на его коленях.

***

Пульчинелла говорит ему: утром, но он догадывается, что как только Панталоне придет в чувства, он не захочет обсуждать этот момент унизительной, по его собственному мнению, слабости. Поэтому, когда запорошенная тайга за окном светлеет и подергивается перламутровым блеском свежего снега, Пульчинелла молча наблюдает, как его молодой супруг нехотя садится на постели и подслеповато водружает на нос очки. Глаз Порчи, теперь бесполезный, валяется неподалеку. Панталоне, ожидаемо, ограничивается лишь раздосадованным вздохом, когда закрывает коробочку с разбитой оправой, а затем в сердцах швыряет ее об стену. — И снова неудача, — тонкие губы кривятся в кислой усмешке. — Хотя бы на вас я могу положиться, Сергей Семенович… В отличие от Дотторе! Проклятье! За что я вообще ему плачу тогда, если все без толку! А? — Позвольте, я сперва угощу вас кофе, Леонид, — уклончиво отвечает Пульчинелла. Он сам уже давно причесан и одет, и сидя на краю кровати, меланхолично застегивает последние пуговицы жилетки, избегая раненого лилового взгляда. — Переоденьтесь, выдохните. А затем мы с вами спокойно пообщаемся, идет? Тяжело опираясь на трость, он спускается по лестнице в гостиную, где уже вновь затоплен камин, а на выдвижном столике вместе с кофейником в изобилии сервированы сладости и закуски. Кофе кажется горьким, хотя он кладет лишнюю ложку сахара и щедро мажет маслом и вареньем ломоть белого хлеба. Панталоне вскоре объявляется подле него, — в камине еще не успевает прогореть полено. Сорочку и халат сменяют привычные свитер и брюки, на которых все еще ни одной помятой складки, несмотря на то, что прошлым вечером они были стянуты не совсем аккуратно. Кудри идеально уложены и заплетены в тонкую косу, а темные круги под глазами совсем незаметны под толстым слоем маскирующих кремов и макияжа. — Сережа… Он опускается на одно колено перед креслом Пульчинеллы, и морщинистую шею в глухом белом воротничке извиняющись обвивают голые руки, пока не спрятанные в тесноту перчаток и не скованные тяжестью колец, а к подбородку льнет терпкий запах бергамота и чувственного жасмина. — Мне жаль, я не должен был пользоваться вашей добротой. — Я вас прощаю, Леня, — глухо отзывается Пульчинелла, кладя ладонь ему на спину. — Правда, прощаю. А вы обещайте мне вот что. Доктор осмотрит вас в первую очередь, как вернемся в столицу. — Хах… Вы отправляете меня к доктору или к Доктору? — Бросьте паясничать. Доктора с большой буквы я больше не подпущу к вам на ружейный выстрел, помяните мое слово. — Полно, Сергей Семенович. Вы сами знаете, что я вас не послушаю. Вы ведь не деспот и не тиран, чтобы связывать меня обязательствами. — Об этом мы еще поговорим, — хмурится Пульчинелла. — Но кофе все-таки выпейте. — Ладно, ладно, не злитесь. Панталоне послушно тянется за чашкой, но тут же опускает ее обратно, поскольку весь двор внезапно заливается собачьим лаем, звоном бубенчиков и громкими криками. А в следующую секунду вся загородная резиденция мэра сотрясается от прытко взбегающих по крыльцу каблуков.

***

— Здрасьте, дядь Сережа! О, и господин Панталоне! Вы оба здесь! Доброе утро! С красными щеками, как два пузатых снегиря, в дверь бесцеремонно вваливается разгоряченный до пляшущих веснушек Чайльд. На счастье обоих Предвестников, мальчишка слишком взбудоражен после катания с ветерком в санях, а потому не замечает их компрометирующего положения слишком близко друг к другу и не задается вопросом, как господин банкир успел приехать раньше него. «Кажется, это к вам, дорогой», — успевает извиняющись улыбнуться Панталоне. — Доброе утро, Аякс, — ласково приветствует воспитанника Пульчинелла. — Отряхни, пожалуйста, снег, прежде чем войдешь. Пожалей мой паркет. Его перекладывать ничуть не дешевле, чем заново замостить всю главную улицу города. — А, простите! Я сейчас! Пока юный Предвестник ответственно отбивает на коврике валенки и рукавицы, Панталоне мягко отстраняется из эльфийского объятья, встает с колена и перекидывает через локоть оставленную со вчерашнего шубу, вновь принимая вид озабоченного насущными проблемами Дельца. — Это все прекрасно, но, боюсь, я оставлю вас, коллеги. Встреча директоров Банка не состоится без держателя 99% акций, ха-ха. — Так давайте я вас довезу до столицы, Панталоне? Там снегу за ночь навалило — закачаешься! — Аякс, но ты только что приехал, может, чаю выпьем сперва… — уговаривает Пульчинелла, хотя больше обращается к уже надевающему перчатки любовнику, чем к вечному энтузиасту-Аяксу. Этому-то рыжему чуду по плечу хоть пять, хоть десять раз прокатиться туда и обратно, если только посадить его за вожжи. А вот Леню отпускать от себя пока не хочется, слишком уж быстро пролетела бессонная ночь, и слишком свеж аромат бергамотовых духов, еще витающий у самого уголка губ. — Да ничего, я не голоден. И вы с нами тоже поезжайте! — Тарталья бьет себя ладонью по лбу. — Я же за вами и приехал, дядя! Там у госпожи Арлекино возникли какие-то вопросы, кажется, она хотела внести поправки к вашему последнему указу… — Что она просила передать? Часть румянца слезает со щек, парень прикусывает губу и тушуется. — Обидные выражения опускать? — Изволь, конечно. — Ах-м… Тогда, в общем, просто вас ждет. — Эхе-хе. Так и быть, поедем. Пока Заполярный еще стоит целехонький, а то зная послужной список мадам Арлекино… — шутит Пульчинелла, с намеком прищуриваясь. — И раз это наверняка финансовый вопрос, придется заодно заглянуть потом в банк. Что скажете, Леонид? Кряхтя, он тянется за верной тростью и ее концом будто случайно задевает чужую лодыжку. — Полагаю, и я зайду в городскую администрацию после собрания, — к его удовольствию, Панталоне ему улыбается, и его улыбка не натянутая, как раньше, а снова сияет ярче утреннего солнца. — Закончим наш разговор там, дражайший Сергей Семенович.