Надрыв

Астрономическая башня в период осенних холодов покрывается тонкой коркой льда из-за частых дождей. Выглядит это весьма красиво, особенно в период заката, когда солнце вот-вот зайдет за горизонт и погрузит Хогвартс в темноту. В такое время можно часто увидеть влюбленных парочек рядом с большими мраморными колоннами или около витиеватых перил, по форме напоминающих лозы винограда. Они зажимаются по углам, пишут дурацкие надписи и клянутся друг другу в вечной любви. Обычная рутина обычных подростков. Пару подобных надписей Гарри выучил уже наизусть, ведь каждый день он лицезреет их по несколько раз на дню. Астрономическая башня стала для него вторым домом, куда он мог прийти и спрятаться от остального мира. Даже несмотря на популярность этого места, он никогда не встречался ни с кем здесь напрямую. И это бы казалось странным, однако Гарри не придавал этому большого значения. Он вообще не видел смысла больше ни в чем. После победы над Волдемортом у него как будто вырвали кусок души, что по сути не являлось ложным высказыванием. Больше не было цели, которая бы двигала его вперед, заставляла бы просыпаться по утрам и жить. Осталась только неподъемная вина за множество смертей и сломанных судеб. Иногда она пригвождает к постели, не давая двигаться. Иногда комкается мертвым узлом в животе, принося ужасную боль. От нее нельзя спрятаться или избавиться. Она везде. Зарывается в легкие, перекрывая кислород, отзывается громким звоном в ушах. Гарри садится на перила, там, где пропасть и башню разделяет несколько дециметров. Довольно опасно заниматься подобным, но ему всегда сопутствовала удача. Он всегда вылезал из передряг невредимым, нетронутым. Иногда это даже переходило в некоторую, немного безумную, игру: как долго судьба будет терпеть его выходки . Все чаще и чаще он заходил за грань возможного, проверял себя на прочность, прикидывал, сколько еще ему осталось. Подобное было несправедливо по отношению к людям, которые были менее удачливы, и Гарри это осознавал. Пропускал через себя все упреки и обвинения, которые смог запомнить за всю свою недолгую жизнь. Раздирал старые раны и будто гнил изнутри. Так ему казалось. Закат длился недолго, и уже через пару минут небо окрасилось в сине-черные краски. На душе Гарри стало еще паршивей. Достав волшебную палочку, Гарри невербальным полоснул заклятьем себе по предплечью. Сначала не глубоко, но не получив желанного облегчения, углубил порез. С каждым разом ощущения все больше притуплялись, и ему требовалось больше и сильнее резать кожу и мышцы, чтобы перестать ощущать душевную боль, очистить голову от ненужных мыслей. Это словно наркотик. Сначала тебе хватает совсем немного, но со временем разум и тело требуют все больше и больше. Гарри не знает, когда наступит точка невозврата. Возможно, она уже его настигла. Он переводит взгляд на исписанную колонну и вновь вчитывается в давно заученный текст. Он не имеет структуры или общего смысла. Это всего лишь набор фраз из каких-то ванильных песен или скучных и предсказуемых любовных книг. Однако каким-то невероятным образом эти надписи выводят Гарри из состояния полного опустошения. Он сосредотачивается на них, пропускает через себя и будто селится между строк незваным гостем. Одна ему нравится особенно сильно. Он оберегает ее, стремится запомнить каждую завитушку в строгом и убористом почерке, каждую неровность. "Человек не может все время со всем вокруг прощаться. Просыпаясь, и засыпая, и даже во сне. С каждым лицом, предметом и запахом. Это невозможно. В один прекрасный день от этого так устаешь, что перестаешь вообще что-либо чувствовать." Гарри понимал ее. Он чувствовал ее каждым сантиметром кожи. Он не знал, кто написал эту фразу и откуда она, однако ощущал странное родство с тем, кто оставил ее здесь. Резкая боль в желудке отвлекла Гарри от созерцания надписи, напоминая, что он ничего не ел вот уже целые сутки. Если Гермиона раньше и контролировала его в этом деле, то сейчас полностью погрузилась в свою личную жизнь, и Гарри не мог винить ее за это. Все его друзья и так настрадались за годы войны, поэтому он с легкой улыбкой наблюдал за их попытками вернуть свою жизнь в правильное русло. Гарри не хотел им мешать. Он вообще пытался не отсвечивать, насколько это было возможно. Замок смогли восстановить за кратчайшие сроки, поэтому в сентябре дети-волшебники уже смогли перейти на следующий год. Семикурсникам же была дана возможность пройти специальный восьмой год обучения, который бы залатал прорехи в знаниях учащихся из-за военных действий. На самом деле немногие остались. Большинство решило навсегда забыть те вещи, которые происходили в стенах Хогвартса, не напоминать себе о зверствах и многочисленных потерях среди сокурсников и учителей. Поэтому четыре факультета объединили в один общий, настолько было мало вернувшихся. Гарри свесил ноги с перил. Успело стемнеть настолько, что ноги как будто упирались в пустоту, будто и не было между ними и землей нескольких десятков метров. Будто стоит лишь отпустить руки, сделать толчок, и Гарри зашагает по воздуху. Точнее нет, по черной-черной тропинке, проложенной прямиком до Луны, до недосягаемых звезд и прочих планет. Забудутся все печали и сожаления былых дней, тревога и чувство вины испарятся так, как будто их и не было вовсе. Стоит лишь шагнуть навстречу, расслабиться и отдаться блаженству, спокойствию и неге. Гарри настолько захватили эти мысли, что он выронил палочку из ослабевших пальцев, даже не услышав ее стука о ровную мраморную поверхность пола. Он встал на самый край, так, что лишь пятки его ботинок находили опору, заставляя носки свисать. Буквально одно движение, одно дуновение ветра и всё это закончится. У каждого начала есть свой конец. Вот и Гарри осознал, что должен закончить это. Завершить эту главу истории. Он подался вперед и… —Поттер, ты совсем с катушек слетел?!— упасть ему не дали сильные руки, обхватившие его поперек груди, буквально втаскивая обратно на мрамор.—Я, конечно, всегда знал, что ты с суицидальными замашками, но что бы настолько? Какого хера ты там делал?! Гарри попытался сфокусировать взгляд на говорившем, но увидел лишь размытое лицо и платиново-белые волосы. Малфой. Разум затопило негодование. Не от присутствия самого Малфоя, нет, ненависть к нему он утратил еще давно, даже до окончания войны. Однако до зуда в костяшках захотелось его ударить, разбить лицо об пол, превратить все тело в кровавое месиво. Потому что момент был упущен. Больше Гарри не сможет решиться на самоубийство, такая роскошь позволяется только один раз, и его прервали. В моменте захотелось вырываться из хватки цепких рук и с разбегу перемахнуть через перила, цепляясь за остатки того мертвого спокойствия, что он испытал несколько секунд назад. Однако разум вступил в свои права, и эта затея не казалась такой уж хорошей. Даже глупой. Гарри успокоился и сел. — Что ты от меня хочешь, Малфой? Драко поморщился от упоминания своей фамилии и подобрался. — Не каждый день увидишь национального героя и всеобщего любимчика, шастающего по Астрономической башне и пытающегося спрыгнуть с нее,—он округлил глаза.— Скажи, корона настолько голову сдавила, что думать стало невозможно? Гарри не обратил внимания на привычные колкости от сокурсника, но заметил еще не высохшие дорожки слез на щеках парня, и чуть припухшие и покрасневшие глаза на бледном лице. Малфой вообще истощал за последний год, будто пытаясь исчезнуть, сделавшись как можно меньше. Из слизеринцев их осталось двое: он да Забини, который будто решил подружиться со всеми своими новыми одноклассниками. Малфой этого рвения не разделял, Гарри редко видел его в Большом зале и общей гостиной. Хотя и сам там бывал изредка. — Не твое дело,— произнес Гарри и попытался подняться. Однако ноги его не слушались и он рухнул обратно на пол.— Блять. Малфой смерил его оценивающим взглядом и незаметно спрятал свои подрагивающие руки под ткань мантии. В голове роились сотни вопросов, которые хотелось обрушить на бедовую голову напротив, однако он сам еще не до конца оправился от своей, заставшей его врасплох, панической атаки, и сейчас беспорядочные мысли совершенно не желали формироваться в складную разумную речь. — Как раз таки мое, — нервно усмехнулся Драко. — Если бы ты сейчас сиганул прямиком к праотцам, то именно меня бы, очевидно, первым обвинили в этом твоем абсолютно идиотском поступке. Ведь кроме нас двоих здесь больше никого нет. А я же главное зло, когда дело касается бедного и несчастного Гарри Поттера, я же мерзкий и ужасный Пожиратель Смерти, который не преминет возможностью отправить святошу на тот свет. Ругательства давались Драко намного легче конструктивного диалога. Он был напуган таким Поттером, поэтому ему подсознательно хотелось вывести его на чистые эмоции, даже если они подразумевали под собой агрессию и ненависть. Однако Поттер не оправдал надежд. Он пусто глядел куда-то мимо Малфоя, сложив руки себе на колени и больше не предпринимая попыток подняться. — Никто бы так не подумал. — Ты один так думаешь. Чего только стоит твой ненаглядный Уизел, — отмахнулся Малфой, подходя к перилам и осторожно смотря на тихую гладь озера. — Высоко. Гарри издал неопределенно-горький звук и уткнулся носом в колени. Предательски защипало в глазах. Не хотелось быть здесь, оправдываться перед Малфоем и выставлять свою уязвимость напоказ. Хотелось только исчезнуть, расствориться в морозном воздухе, рассыпаться на атомы и больше никогда ничего не чувствовать. Но, видимо, этому не суждено было сбыться. — Гарри! — на пороге появилась взволнованная Гермиона. —Гарри, мы тебя все обыскались, где ты был так долго? Внезапный порыв ветра взлохматил ее пышные кудрявые волосы, и теперь она была похожа на сову, которая прилетела отдать письмо, проделав долгий путь. Эта картина умилила Гарри и он искренне улыбнулся подруге: Гермиона всегда поддерживала его, беспокоилась и заботилась о нем, когда замечала его грусть. Он, очевидно, этого не заслуживал, поэтому старался скрывать свои переживания. Благо, у него это успешно получалось. Гермиона сейчас была занята восстановлением памяти своих родителей после Обливиэйта и своими хрупкими романтическими отношениями с Роном, поэтому в последнее время была несколько рассеяна. — Привет, Герм, — с улыбкой выдохнул Гарри. — Я просто тут немного проветриваю голову. — Ты хочешь загреметь в больничное крыло? А ну быстро поднимайся, пол же ужасно холодный! — девочка подлетела к нему и с силой потянула за локоть. Тут она наконец заметила фигуру, стоящую чуть поодаль и нахмурилась. — Малфой. Драко в это время пытался слиться со стоящим рядом столбом и притвориться, будто его и вовсе здесь не было. Стоять в окружении гриффиндорцев и наблюдать то, что не предназначалось для его глаз было неприятно и несколько смущающе. Он бы предпочел, что бы они ушли, забыв про него. — Грейнджер, — со сложным выражением лица он уставился на гриффиндорку. Он не знал, как к ней относиться, ведь, если отбросить ее маггловскую природу, Грейнджер являлась одним из самых образованных и смышленых людей, кого он когда-либо знал. Драко уважал ее за это, поэтому не мог относиться к ней также, как к тупоголовому Уизли. Раньше, еще год назад, он бы никогда не допустил подобных мыслей в сторону грязнокровки, но сейчас Драко не имел права осуждать ее. Мир изменился, поменялся и сам слизеринец. — Я, пожалуй, пойду. Малфой быстро пересек площадку Астрономической башни и, украдкой посмотрев на Поттера тревожным взглядом, скрылся в дверях. — Что ему было от тебя нужно? — Гермиона сжала предплечье друга и заглянула ему в глаза. — Ничего, — пожал плечами Гарри, придав своему голосу беззаботные ноты. — Пойдем уже, холодно до безумия.