Молись и подчиняйся.

Библия отлетает куда-то в сторону, а скрипучая кровать проминается под весом тела Сатору, навалившегося сверху. Утренняя служба окончена, и сейчас есть пару часов свободного времени перед тем, как он снова отстучит три раза в дверь. Первый удар, как обычно, будет уверенный и звонкий, ведь Сугуру всегда напыщенно властный и серьезный, второй удар будет чуть тише, но не лишится прежней напористости, а вот третий... Перед ним он делает небольшую паузу, которую никто кроме Годжо и не замечает, но удар кулаком о дверь звучит уже не так надменно, будто Гето сомневается и побаивается. С чего вдруг? Первую неделю не боялся совсем. Сразу понял, что предки отправили Сатору в этот церковной клоповник исправляться со словами «это истинный бес, а не ребенок». На расспросы о том, придется ли Годжо носить такие же шмотки, сначала сказал, что это облачения, и рясу носят только священники, а затем добавил ненужное никому «ты из тех детей, которые делает все, что родители говорят ему не делать?», выбивая Сатору из колеи. Десять заповедей уже выучены наизусть, ведь Сугуру безостановочно тараторил их парню, говоря, что начать нужно хотя бы с этого. И Годжо начал. С ними уже разобрался, но про смертные грехи Гето не рассказывал никогда. Упоминал в самом начале, но подробно их не обсуждал. Наверняка из-за того, что эту божественную семерку они делят пополам? Гордыня. Сатору берет лаваш, который на вкус и пробовать страшно, отодвигает в сторону тарелку, и начинает складывать эту тонкую лепешку в хлебный оригами, пытаясь вспомнить, как делают кораблики. И тут шлепок прилетает прямо по рукам, из-за чего дергается, раздраженно шипя. – Вспомни, где находишься. С едой играться нельзя. – Противный шепелявый голос одного из адептов будто с ушной раковины проникает прямо в желудок, который начинает скручивать. Девушка убирает прядку длинных темных волос за ухо, выгибая одну бровь. – А есть отраву, которой нас пичкают, можно? – Усмехается, отрывая кусок от недоделанного оригами, и бросает прямо в лоб надоедливой идиотке. Ребята за столом начинают смеяться, очевидно занимая сторону Годжо. – Эта еда куплена на деньги, которые несчастные доверчивые люди сливают в эту секту. Ладно бы пастор просто заставлял всех поверить в бородатое всевидящее око, так он обряды экзорцизма проводит, на которые актеров зовет. А затем пожертвования. – Даже если так. Ты-то что с этим сделаешь? – Слышно, как ее зубы начинают скрипеть на последней фразе, потому что сжимает их со злостью. – Помогу? Я свою цель выбрал уже. Вам нечего бояться, пока я здесь. – Оглядывает других адептов за столом, улыбаясь наигранно, но этого не понимают. Лыбятся в ответ, кивая. – Просто делайте, что говорю, и все будет в порядке. Родителей ваших тоже отсюда вытащим. А ты, – окидывает ее оценивающим взглядом, приближаясь, – если не хочешь идти с нами – пиздуй в другую сторону и смотри, как твоя полуживая мать вместо траты денег на лечение сливает их на новую машину для пастора. И почти сразу слышно звук приближающихся шагов, Сатору чувствует, как он хватает за плечо, поднимая с места, и уводит из трапезной. Так сильно хочет уединиться? – Опять бунт пытаешься устроить? – Говорит спокойно, совсем не наблюдая в Годжо угрозы. Даже не злится уже. – Отец, ну что Вы. – Пожимает плечами, улыбаясь, но уже по-настоящему. Только с ним так. – Просто беседовал с друзьями. – Утихомирь свою гордыню. Ты не всесилен, повести всех за собой не сможешь. – Устало вздыхает, потирая переносицу. – Нужно смириться со своим несовершенством. Мне ведь из-за тебя тоже достается, я несу ответственность за тебя. – И что, опять запрете меня в комнате, чтобы подумал над своим поведением, отец? А вы в курсе, что, – Сатору начинает медленно ходить кругами вокруг Сугуру, словно змея, которая укутывает свою жертву длиннющим хвостом, – гордыня имеет тенденцию ограничивать свободу? Она стремится упорядочить мир на своих условиях, а еще внедряет другим людям чувство вины. Не этим ли Вы сейчас занимаетесь? И Гето уходит. Ничего не отвечает, даже не смотрит вслед. Просто возвращается, и они оба знают, что оставшееся время будут делать вид, будто ничего не было. Зависть. Сугуру всегда ходит где-то неподалеку, думая, что его не замечают. Видит, как с Годжо флиртуют адепты, как на него смотрят другие священники, что пастор улыбается лишь ему одному. И завидует. Это чувство таким острым, словно клинком, ударом впечатывается в его грудь, разливая темную вязкость по всему телу. Пытается занять Сатору какими-то делами, заставляет читать молитвы, водит на личные исповеди. Лишь бы Годжо поменьше контактировал с остальными. Сначала казалось, что Сугуру завидует ему. Гето спокойный, тихий, загадочный, не любит большие компании и скучные разговоры. А Сатору громкий и хорошо идет на контакт, люди к нему тянутся, а не избегают. Потом же дошло, что завидует Сугуру другим. Девушкам, которым удается во время вечерней уборки соприкоснуться «случайно» с рукой Годжо, чтобы передать тряпку, прихожанам, которым он помогает поставить свечу, даже бездомным, для которых раз в неделю печет хлеб и готовит кашу. Сугуру ведь еще не удавалось попробовать его стряпню, да? Сатору же завидует его темпераменту и стойкости. А еще Гето безупречно умеет держать лицо на публике, он в курсе? Никогда не узнаешь, что думает на самом деле. По Годжо же все читаемо. Он не умеет скрывать злость и обиду, быстро загорается и потухает, как спичка. Сугуру терпеть не может всех в этой секте, ненавидит, что пользуются людьми, но за все время его пребывания здесь этого никто так и не заметил. Похоть. Сугуру давится воздухом, когда Сатору нависает сверху, сразу же толкает в грудь, но слишком нежно и неосторожно для человека, который пытается сопротивляться. – Самый сладкий и вожделенный грех, толкающий нас на безрассудные поступки. – Годжо выдыхает прямо в ухо, успевшее покрыться багровым оттенком, проводит носом по завитку, ведь знает, что ему так нравится. – Похоть. – Выпаливает слишком быстро, зажмуривая глаза. Именно. Похоть. И этому греху Годжо поддался сразу, как впервые поймал его взгляд. Сугуру когда-нибудь замечал, что похож на океан? Делая первый шаг, он, как волна, только начинает набирать высоту, откидываясь назад, а на второй – океанская пучина с морским грохотом окутывает песок, сталкиваясь с ним и образуя пену. – Как ты там говорил… – Сатору хватает его за рясу обеими руками и с первой же попытки рвет. По комнате раздается треск порванных одеяний, и он тут же оставляет влажную дорожку на Сугуровской шее языком. – Где блуд – там обитает Дьявол? – Ты делаешь меня нечистым. Запятнанным. – И все равно выгибается, когда Годжо проводит мозолистыми пальцами по его нежным ребрам, другой рукой удерживая шею. – Отец. – Да? – Сглатывает, и Сатору чувствует, как Сугуру дрожит под его прикосновениями. – А в демонов ты веришь? Чревоугодие. И Гето замолкает, будто даже задерживает дыхание, после чего как-то бешено улыбается, зная, что его ждет дальше. И вот уже Сатору вцеплятся острыми когтями в спину, по которой раннее выводил аккуратные круги, обнажает клыки, сразу же проникая в тонкую кожу на шее, а его глаза полностью заливаются черным. За несколько раз Сугуру уже привык, пусть первое время и возмущался. – Только в тебя и верю, Сатору.