Мания

Его глаза — бездна. Страшнее и удушливее, чем космос. Вглядись — увидишь только пепел и бескрайнюю пустоту, но не перестарайся, иначе она утянет и тебя, попадет смогом в дыхательные пути и выест душу, оставив на изнанке обугленные следы. А Тилл видит в них падающие звезды. Тилл не знает, что на звезды можно загадывать желания. Такому не учат в Саду. Там есть лишь биологические нужды и жажда выжить, которую, кажется, не способно отобрать ни одно чудовище. Все остальное — сорняки. А от сорняков нужно избавляться. Но, может, Иван знает? Может, сказки о волшебных свойствах небесных тел затерялись где-то между страниц старых книг, которые с таким неотрывным вниманием он поглощает каждый вечер. А потом поглощает его. Тилл настойчиво, но не в полную силу сопротивляется, упираясь ладонями в грудную клетку и чуть ли не отдергивая их обратно, когда обжигается о жар чужой кожи. Он уже не понимает, чего по-настоящему хочет, но точно желает нормально вдохнуть и успокоить пульс. Ибо у него начинает кружиться голова, и вместе с горячкой неясных и противоречивых чувств это все равно что кошмар, от которого не терпится избавиться. А похожая на адскую карусель голова не в состоянии здраво мыслить. Хотя что между ними может быть здравым? Иван не целует, Иван вгрызается в губы, оставляет металлическое послевкусие и крадет каждый следующий вдох. Не умеющему целоваться Тиллу от этого только тяжелей. Он мог бы ударить. Вполне. Иван пусть и чуть крупнее, но у Тилла достаточно навыков, и на лопатки он укладывал других не раз в порывах агрессии, словно злая собачонка. Однако все еще подается вперед, когда его тянут, сжимая щеки ладонями, все еще не пытается убежать, когда эти же ладони стискивают край его майки, будто отчаянно хотят забраться под и ощупать лесенку ребер, но не позволяют себе такую вольность. А прерываться на вопрос о разрешении не прельщает. Прерваться — значит отстраниться от любимых губ. Отстраниться от любимых губ — значит вновь остаться одному в своей черной печали и в конце концов умереть. Тилл — чертов кислород. Когда Тилл разрешил «прикоснуться губами друг к другу», как это называл Иван, потому что так якобы делают все, он не догадывался, к чему это приведет. Это мания. Губительная зависимость, когда с каждым разом хочется все больше. Хочется Ивану. А Тилл своих желаний не понимает. Тиллу нравится Мизи. Это факт, от которого он пытается мысленно строить цепочку, ведущую к ответу, что все ему прояснит. Мизи хорошая. Мизи добрая и красиво улыбается. Она любит цветы, и Тилл стал осторожно обходить те, что росли в Саду, потому что они обрели смысл. Он тоже хотел обрести смысл, как цветок. Стать для Мизи особенным, завоевать ее внимание, может, даже подержать ее руку в своей. Но она была такой со всеми. Приветливая, дружелюбная, искрящаяся, словно звездочка. Словно солнце, к которому он тянулся. Но тьма всегда ближе, чем свет. У Тилла есть тень. И в этой тени всегда кто-то жил, уткнувшись ястребиным взором в затылок. Иван наконец останавливается, и Тилл рвано дышит, упав лбом на его плечо. Чувствует, как чужие пальцы, деликатно надавливая, обводят позвонки сквозь ткань, острые лопатки, заднюю часть шеи, зарываются в волосы. Он ненавидит, когда к нему прикасаются; это напоминает о лапах чудовищ, которые издевались над его хрупким детским телом в свое удовольствие. Но прикосновения Ивана не кажутся такими уж противными, хотя поначалу он и их чуждался, как огня (или скорее льда). Вот и еще одно противоречие, от которого у него стучит в висках. Интересно, если бы Мизи так дотронулась до него, сжала в своих объятиях и тоже целовала, он бы чувствовал такую же агонию, уроборосом скручивающуюся внизу живота, такую же слабость в мышцах ног, на которых он смог бы лишь жалко ползти в угол, чтобы в него забиться, такую же барабанную дробь в груди, резонирующую по всему телу? Когда Тилл думает о поцелуях, он думает об Иване. И Мизи сюда никак не вписывается. — Ты в порядке? — голос, который, по обыкновению, спокоен и ласков, у Ивана хрипловатый и, раздаваясь рядом с ухом, вызывает табун мурашек, прошивающих затылок. Тилл приподнимается, чтобы взглянуть на него, и ощущает странную усталость. Негу, которая наполняет его конечности чем-то тяжелым, отчего движения становятся тягучими, как патока, отчего тело отдельно от разума алчет и дальше льнуть к чужому торсу. Глаза Ивана все такие же черные. Возможно, даже еще чернее, чем были. И звезд в них уже почти не видно. Только несколько разбиваются о глубокое дно и крошатся на миллионы осколков, которые остаются кристалликами соли на искусанных губах. Щиплет. — Я ненавижу тебя. Тилл повторяет это каждый день. И каждый день все слабее. Оно больше не брызжет ядом, лишь остается формой защиты. Не от Ивана. От собственных непонятных чувств. А Иван улыбается и смотрит так мягко, что тошно. Он привык, ему нравится. Что-то в Тилле он да вызывает, и пускай это будет желание его избить, главное — продолжать задевать его сердце. К тому же ненависть противоположна любви. Больно было бы от равнодушия. — Ненавижу, — вновь произносит тихо Тилл и кладет голову обратно на плечо, пока его продолжают бережно гладить. Хрупко так. Словно цветочек.

───── ◉ ─────

Тилл смотрит на тени от учебных зданий, сидя под раскидистым деревом в свое свободное время. Интересно, если бы он сбежал в детстве, в этом там тоже была бы столь мягкая трава, и теплое солнце, и красный клематис под ногами? В этом там с ним тоже была бы его тьма? От размышлений отвлекает шорох, и Тилл резко поворачивает голову, как зверек, на которого в любой момент может напасть хищник. Но это всего лишь Суа, которая опускается несколько робко, но по большей части безразлично рядом с ним. И Тилл облегченно выдыхает. Они не разговаривают и слушают ветер. Он словно тоже о чем-то поет, но Тилл не успевает прислушаться, когда ощущает косой взгляд и когда трель девичьего голоса прерывает тишину. — Ты подрался с кем-то опять? Вновь на тебе какие-то ссадины… Тебе надо лучше себя вести, быть спокойнее. Спокойнее? Безропотно покоряться Ивану и ждать, когда он осушит его до изнанки души, сломает и развеет остатки? Тилл морщится от непрошенного совета и подоплеки его небольших ран. Он решает не отвечать, угрюмо уставившись перед собой. Они с Суа не друзья, потому она не должна о нем беспокоиться, а он не должен ей ничего объяснять. Колыбель ветра он больше не слышит точно, зато в разуме опять поднимается гомон мыслей, пробуждающих воспоминания. Ему хочется зажмуриться и хорошенько протереть глаза, будто это размажет встающий перед ними образ Ивана. Его всегда безупречно красивое лицо, на котором сквозь искусственность и аскетичность пробивалась нежность, расцветала во взгляде и улыбке и пускала корни по венам теплых, его держащих рук. И Тилл словно ощущал сладкий дурманящий аромат ее пыльцы. — Если бы… — начинает он нерешительно, не зная, почему спрашивает именно у Суа, — если бы у тебя был человек, который чуть ли не преследовал тебя, надоедал, раздражал, приставал, которого ты, кажется, ненавидишь, ты хотела бы, чтобы он исчез? Суа, удивленная внезапным вопросом от Тилла, которого на подобные беседы никогда не тянуло, молчит пару десятков секунд, а потом отвечает: — Было бы довольно просто сказать «да», но… Не было бы мне грустно, если бы этого человека больше не было рядом? У Тилла в голове что-то щелкает. Грустно? Он на мгновение представляет, что Ивана нет, никогда не было и никогда не будет. Не будет глупых вопросов, странной дотошности, долгих взглядов и неслучайных прикосновений. Не будет поцелуев и этого щекочущего чувства, скапливающегося внутри. И Тиллу становится не по себе. — Может, — продолжает Суа, — этот человек не знает, как лучше выразить свое желание быть подле тебя? Вот и делает все, что в его силах, — она смотрит на него, будто изучает, отчего чудится, что находишься под лупой. — Этот человек делает тебе больно? Тилл задумывается. Да, как-то, когда были младше, они подрались, только это ведь он ударил первым и явно бил сильнее. А потом ударил еще раз, когда Иван сидел рядом с ним около увядшего цветка, — ударил всего лишь за не понравившееся ему слово. Отталкивал, когда он участливо прикасался к его ранам. Проходил мимо, словно не знал. Отпустил его руку, когда Иван пытался увести туда, где было нечто непонятное, называвшееся «свободой». Каждый день говорил, как ненавидит, пока его целовали поверх царапин. Иван, конечно, терзал его губы, но так трепетно пробегался языком по ним после… Сжимал в объятиях сильно, но Тилл никогда не ощущал удушливости в его руках. Так кто из них делал больно? Он встает и шагает вперед, оставляя растерянную Суа одну; шагает, а после срывается на бег, не различая пред собой ничего. Только бежит, а потом падает на колени, склоняется к траве, будто испытывая приступ разъедающей боли, и стискивает руками голову.

───── ◉ ─────

Тилл тянется к солнцу, но всегда оказывается во тьме. Это еще один факт, от которого он строит новую цепочку размышлений. Солнцу он нужен не так мучительно, как тьме Правда, сегодня окружающее не так кромешно. Тилл видит яснее, различает больше. Все потому, что они не переплетаются, как языки пламени, в комнате Ивана и не переплетаются языками. Хотя несколько поцелуев уже успели оклеймить его губы. Иван хотел что-то показать. Потому держит близко к себе и баюкает его руку в своей, интимно переплетая пальцы. Чего-то ждет. — Не холодно? Тилл фыркает и качает головой. Вряд ли он замерз бы рядом с Иваном, который пышет теплом. А может, это у него, у Тилла, хроническая лихорадка наедине с ним. Но Иван все равно обнимает. И если Тилл не обнимает в ответ, ощущая себя неловко и неповоротливо, то хотя бы не вырывается. Он не знает, сколько они так стоят. Возможно, пять минут, возможно, вечность. Тилл не выражает никаких эмоций и, чтобы не погрязнуть в круговороте мыслей, сосредотачивается на том, как Иван поглаживает большими пальцами его бока и дышит в волосы. Признается внутренне — приятно. Наконец Иван оживляется и шепчет: — Смотри… Тилл поднимает затуманенный, стеклянный взгляд на небо и замирает. Метеоритный дождь. Или их падающие звезды. Грудь почему-то сдавливает, и немного дрожат руки. Что, судя по тому, как крепко прижали его к себе, Иван воспринимает как сигнал о том, что ему все-таки холодно. Близко. Но Тилл не прячется на чужом плече, не испытывает дискомфорта от того, что их лица находятся почти вплотную — знойное дыхание осязается, как ласковый ветер в солнечный день, — и смотрит уже не на небо, а в эти черные-черные глаза, в которых оно отражается мелькающим полосами. «Может, этот человек не знает, как лучше выразить свое желание быть подле тебя? Вот и делает все, что в его силах». Тилл касается подушечками пальцев щеки, чтобы повернуть к себе, чтобы обратили все внимание на него, и успевает на долю секунды пересечься взглядами с Иваном, прежде чем целует. Он впервые целует сам. Двигает губами плавно, словно они оба цветы, которые, произрастая рядышком, покачиваются и дотрагиваются друг друга лепестками легко, чутко. С цветами обращаются аккуратно, чтобы не сломать. Иван чуть изумлен, Тилл понимает это по заминке, впрочем, быстро избавляется от краткого потрясения и привычно напирает. Но Тилл не дает ему это сделать, отклоняясь назад. — Не спеши, — просит и заглядывает в глаза, пытаясь передать больше, чем может одна маленькая фраза. Он не совсем понимает, что делает, но решает не задумываться. Ибо хочет понять Ивана. Замешательство в острых чертах уступает мягкости, и Иван припадает к губам, повторяя за Тиллом, обнимающим его за шею и расслабляющимся. Короткие поцелуи-соприкосновения; чуть глубже на пробу, сминая уста; кончиком языка спрашивающе по нижней и чувственно сталкиваясь с чужим. Тилл теряется в поцелуях и теряет в них себя. Но что-то находит, что-то понимает. По крайней мере, что ненависть его к Ивану пуста. А над ними падают звезды. Падают и пронизывают их. Тилл лишь надеется, что не упадут они.