Строптивые знают правила

      Мир был тусклым и скучным местом, в котором жили такие же ничем не интересные люди, мысли и действия которых постоянно управлялись другими людьми в том или ином виде. Аластор отчётливо помнит, что всегда был другим. Его не нужно «чинить», жалеть или утешать. И вообще он не понимал, почему кто-то считает такого, как он, заслуживающим сострадания. Это он должен их всех жалеть. Родился в грязи — выбрался в князи, был угнетаемым — стал угнетателем. Он получал всё, что хотел, всю жизнь. И побеспокоился, чтобы после жизни продолжал получать то же неумолимое «всё». Аластор искренне считал себя избранным. Но не потому, что таким родился, а потому, что сделал себя таковым. И это заслуживало куда больше почёта и уважения, чем родиться с золотой ложкой в зубах.       Ему совершенно не нужен был секс. Даже не так — ему не нужны были люди. Если бы многих из них не было, никакие цели, мечты и желания Аластора ни на йоту не пострадали бы. Возможно, некоторых даже стало бы легче достичь.       Аластор любил себя той самой любовью, о которой читал, и которую даже какое-то время надеялся отыскать в других людях — в основном в женщинах. Мама часто грозила ему пальцем, когда тот приходил домой в заляпанной грязью рубашке, с разорванным гаврошем, чумазым носом и говорила укоризненно: «из тебя выйдет никудышный жених!». Не в бровь, а в глаз, мам. Хоть Аластор и научился следить за собой, не носиться до десятого пота и не падать с деревьев прямо в свежую грязь, завидным женихом он так и не стал. И внешний вид тому не вина — Аластор был исключительно хорош с собой при жизни.       Он любил своё отражение так, как никто и никогда не смог бы. И кучкующиеся у его рабочего места дамочки, и завистливые мужчины, и даже мама. Мама могла быть недовольна сыном, но Аластор был доволен собой всегда. Любую глупость можно было простить себе, любую шалость, гадость и каприз. Кто разрешит, если не ты сам? И Аластор самозабвенно жил с этой философией, отрицая любую иную. Он — всё. Ад — другие.       Ему ревностно отдавать себя хоть кому-либо. Казалось, словно все вокруг недостойны его очарования. И за все тридцать лет жизни и девяносто лет смерти он ни разу не усомнился в том, что так оно и было. Это не он «странный» или «позорный». Это люди вокруг — странные, позорные, грязные и совершенно, абсолютно, без сомнений неинтересные бараны.       Парадоксально, но по этой же причине Аластор ненавидел, когда другие люди игнорировали его. Любые эмоции — маленькая победа, доказательство его исключительности: страх, гнев, зависть, грубость, плач, побег, обильное слюноотделение, полюция, самоустранение… Но когда происходило игнорирование — Аластор чувствовал себя самой некрасивой девочкой в классе, которую никто никогда не пригласит ни на один танец. Это было непозволительно унизительно. Поэтому в ста из ста случаев Аластор активно искал пути надавить на каждого, в том числе если мнение того или иного мусора не считал достойным даже косого взгляда. Ради своей цели он был готов запугивать толпы, разрушать судьбы, стать дьяволом или звездой, быть мессией и главным злодеем, заслужить всю любовь и ядовитую ненависть, которые могли бы трансформироваться в чувство собственного неоспоримого превосходства и дальше подпитывать, раздувать огромное эго.       Аластор относился к Воксу так, как отнёсся бы к любому, кто был в нём заинтересован. Он защищал себя от прямых нападений, но активно дразнился, словно ребенок, корчащий взрослым рожи, зная, что ничего ему за это не будет. А если и будет — значит, игра получит новый оборот и произойдёт что-то интересное. Даже если он вдруг не успеет убежать, и его отхлестают по первое число — это всё ещё то самое сладкое внимание, от которого он получит только больше сил быть раздражающим говнюком. Аластор не мог это выразить словами, да и не сильно требовалось, но глубоко в душе он знал, что именно внимание для него — и есть та самая любовь, которая напоминает ему каждый день, что он — есть.       Поэтому ничего особенного в его развлечении не было. Очередной акт самопровозглашения, но с привкусом чего-то грязного на языке, будто наглотался воды в полной людей речушке. Игнорировать это ощущение было достаточно просто, ведь взамен он получал гораздо больше, чем похвала мамы, учителя, начальника или преклонение перед властью и мощью. Когда он смотрел на Вокса, или когда знал, что Вокс смотрит на него, он чувствовал себя полностью принятым. Он был идеален, и такой, как Вокс, постоянно доказывал это Аластору. Он давал ему всё, что нужно: и злость, и страсть, и обожание, и ненависть, и зависть, и понимание, и любовь, и отчаяние и что только «не»! Разве можно было пройти мимо? Никто никогда не вылизывал его с головы до ног настолько тщательно, правильно, целиком и регулярно.       Окружённый со всех сторон, он находился под софитами, которые видел только он. Камера слева, справа, сверху, сбоку на северо-запад, возможно даже в полу. Аластор ненавидел технологии. Ненавидел видеокамеры. И ненавидел Вокса. Определённо ненавидел. И ненависть — слишком яркое, слишком громкое чувство, чтобы игнорировать его. Поэтому Аластор планировал вытянуть из этого опыта всё.       Безумное наваждение накрыло его с головой. Ощущая себя центром всей галактики, он изгибался и крутился, как последняя портовая блядь, но даже не думал превращать своё бесценное представление в дешёвое шоу. А потому ничего, кроме пальто, он сегодня не потеряет. И достоинство тоже останется при нём. Он может делать, что захочет, и гордость будет в каждом его жесте, в отличие от старого приятеля, который уже наверняка свернулся калачиком, трясётся и зовёт мамочку, чтобы та убрала за малышом, который опять описался чем-то белым.              Именно здесь и крылся секрет: Аластор считал себя лучше хотя бы потому, что не падал жертвой крохотного химического коктейля в мозгу, который заставлял других ползать, лизать, умолять, плакать и пачкать трусы. Он был выше биологии, выше животного мира и первобытного мозга. В его понимании люди вокруг были чуть ли не неандертальцами, в то время как он — вершина эволюции, подобие самого Бога или Девы Марии — лишённый слабости, чистый мыслью и телом. Он не стонал в подушку, не царапал чужую спину в пугающей агонии разума и не захлёбывался слюной от возбуждения. Он не знал, каково это — хотеть другого человека — и не имел никакого желания узнавать. Ему было достаточно себя.       Он знал, что Вокс смотрит. Конечно, знал. И не просто смотрит, а всматривается, запоминает, наверняка записывает на плёнку или что там у него за ерунда способна запомнить все эти влажные мечты… Этот взгляд чувствовался, как тепловой удар, или, скорее, как собачий выдох — тёплый, липкий и мерзкий. Аластор рефлекторно весь съёжился, от ощущений передёрнуло всё тело, но он быстро собрался и расправил плечи. Пусть смотрит. Пусть захлёбывается. Хотелось бы, конечно, увидеть лично, ощутить ещё ближе, прожить всеми органами чувств сразу, чтобы получить то самое желанное ощущение безусловного принятия, но пока только так. Аластор мог бы подойти ещё ближе, сократить дистанцию до метра или даже до нуля, но это… Когда решится. Когда определится с тем, что ему именно нужно делать, чтобы получить максимум выгоды и минимум потерь. А Вокс сожрёт любое дерьмо, которое Аластор ему предложит. Так что переживать, что он куда-то денется, не приходится.       По правде говоря, Аластору было не суждено понять прелести раздевания на камеру. И как получить удовольствие от базового действия — он решительно не представлял. Поэтому первые его движения были настолько скованы и нелепы, что Аластор первым бы кинул в себя помидор. Он старался концентрироваться но своей руке, медленно тянущей воротник в сторону, на том, как прохлада воздуха проникает под ткань и обдаёт нагревшуюся кожу, как становится будто бы легче дышать, но всё это не то что не вызывало ярких впечатлений, а даже вводило в транс. Аластор перевёл взгляд прямо в центр записывающего устройства, что висело на уровне глаз, и нашёл светлую точку в самой середине. В этот момент его мысли полностью занял благодарный зритель, который абсолютно точно находился по ту сторону прямо сейчас. Нельзя было разочаровывать Вокса. Как Аластор будет жить, если не сможет впечатлить старого приятеля? У этого безмозглого компьютера плавится пластик только от первой буквы его имени, но он останется равнодушен к этому удивительному перформансу? Это будет крайне, крайне печальная ситуация! Он вложится в это настолько, насколько хватит желания. А желание, после простой мысли о невидимом, но вполне реальном наблюдателе, явно выросло. Он почувствовал это всем телом: кровь заиграла, забурлила, лицо стало горячим и онемело. Явные признаки предвкушения. Они почти универсальны для любых ситуаций. Удобные маркеры, но с ними трудно было отличать полутона этого самого наслаждения, только лишь признавать сам факт: Аластору нравится то, что происходит.       Следующие движения шли куда лучше. Аластор совсем не знал, как «надо», поэтому делал «как может». Как можно агрессивнее стянул галстук-бабочку, думая о том, что этот дерзкий момент наверняка отдался импульсом где-то в теле молчаливого зрителя. Эта мысль заставила его непроизвольно улыбнуться ещё шире, чем обычно. Он поднял глаза на объектив, пристально вглядывался в ту самую светлую точку, представляя, как именно Вокс видит его через неё. Наверняка там, на рабочем экране, высшее качество, лучшая цветопередача, идеальная картинка. Наверняка на это очень удобно пускать слюни. Аластор даже завидует. Он бы тоже хотел иметь возможность смотреть на себя сейчас. Но всё, что ему дано, — это воображение. Он представлял, как в глазах Вокса это не просто «оох, ну и жара, сброшу пальто и пойду умоюсь», а целый священный акт, сравнимый по значимости только с половым. А для людей, как мы уже поняли, половой акт — всё равно что манна небесная, без которой жизнь не жизнь.       С каждой новой секундой Аластор чувствовал в себе всё больше и больше уверенности. Это шоу должно было иметь сильное воздействие на старого-доброго Вокса. Но что больше волновало самого Аластора — это то, как сильно ему самому нравилось происходящее. Всё, что раньше казалось нелогичным и неправильным, вдруг обрело смысл и краски. Оказалось, всё, что нужно было, это посмотреть на себя другими глазами. Не на отражение в зеркале, не на фотографию, а на настоящего себя со стороны. Свободного себя. Того себя, чью истинную личину можно поймать всего на несколько мгновений, но успеть запечатлеть навсегда. С таким собой Аластор не был ещё знаком, и это знакомство обещало быть крайне приятным. Он не мог отвести взгляд от камеры, зная, что за ним наблюдают, и не мог перестать наблюдать за собой сам. За собственными мягкими движениями, за собственной элегантностью и сдержанностью, за своей святостью и непокорностью. Он был безумно привлекателен, когда дразнил Вокса высунутым языком. Это была лучшая часть. Аластор вдруг понял, что, вероятнее всего, прямо сейчас творится в голове Вокса. И его нельзя было винить: Аластор поистине был воплощением секса в самом прямом, самом стереотипном смысле, какой виновник торжества мог только представить. Если люди говорят об этом — они полностью правы. И немудрено, что его хотят. Он осознал, что хочет себя ничуть не меньше.       Язык облизнул верхнюю губу, которая тотчас задрожала, внутри неё что-то закололо. Он шумно сглотнул, будто сделав большой глоток вкуснейшего кофе. Интересно, захотелось ли Воксу сейчас прижаться к этим губам? Потому что Аластору захотелось.       Он видел себя. Он видел Вокса и его горячее возбуждение. Не буквально, но он знал, что именно происходит за этой грудой металла. И от этого всего голова начала кошмарно кружиться. Ноги стали ватными. Захотелось присесть. Но нельзя. Если покажет слабость — проиграет. В этой игре нельзя проигрывать, карается потерей достоинства, а потеря достоинства — потеря всего.       Аластор ловко вертелся перед камерами, цепляя взглядом то одну, то другую. Он был уверен, что Вокс ловит его взгляд в каждой. В какой-то момент Аластор поймал странный ритм внутри самого себя и стал как будто бы слегка пританцовывать под не оформленный кусок музыки в своей голове. Отдавало блядушником, но к этому моменту было уже плевать. Что-то в этой ситуации действовало, как крепкий алкоголь, разогревало кожу, заставляло кипеть кровь в сосудах.       В какой-то момент Аластор задумался над тем, записывает ли это чудо-устройство звук? По идее — должно. Раз Вокс так свято уверен, что новые технологии куда лучше прежних, значит эта висящая махина, глядящая прямо в душу, не способна разве что телепортировать. Но нельзя же просто принять это, как поражение?! Аластор аккуратно поместил свой любимый микрофон-трость прямо перед объективом и, приблизившись к нему лицом, прошептал: — Признательность публики — это всегда приятно.       От звука собственного голоса задрожали коленки. Аластор прежде никогда себя так не чувствовал. Конечно, он слышал свой голос раньше, и даже на записи, да и вживую не то чтобы было проблематично услышать, насколько он привлекателен… Но это было совсем другое. Позиция смотрящего делала ситуацию особо острой. Мысль о том, что кто-то другой, кто-то обожающий его, кто-то, мечтающий хотя бы о крупице внимания со стороны Радио-демона, смотрел, слушал, внимал, бурно реагировал, возможно проклинал его, возможно материл, вполне вероятно сползал по своему сидению, как кисель, выстанывал его имя по слогам, прерываясь на междометия, делала его не просто важным, а единственным центром, на котором сошлась вселенная. Не вся, но чья-то, а это уже часть общего. Мысль о Воксе, который жадно, одержимо слушает, не отводя взгляд, вероятно трогая себя тут и там, сводит его с ума. Он почувствовал, что это такое, когда внутри всё сжимается, язык становится тяжёлым и чувствуется лишним, как большой слизняк, впитывающий всю жидкость во рту. Чему-то в груди хочется вырваться наружу, упасть, просить, умолять… Впервые за всю свою жизнь он чувствует что-то настолько необычное, потрясающее и в то же время унизительное. Его губы подрагивают, мозг плавится и тонет собственной жиже, в груди жарят мелких бесов, а внизу живота странная тяжесть, напоминающая щекотку, настолько глубокую, словно щекочут кишки.       Аластору понравилось это необычное ощущение неясной природы, захотелось попробовать вызвать его повторно, но он не имел ни малейшего представления — как. Он попробовал повторить трюк с голосом, начал что-то бубнить в микрофон, держа его так близко, словно вот-вот поместит его в рот и отправит на переработку желудочным соком. Аластор говорил глупые вещи, которые были совсем не в тему, но его мозг настолько затуманился, что случилась настоящая потеря контроля, пусть и минутная, но всё, что волновало его голову в этот момент, — удовольствие, которое он впервые так сильно жаждал. И всё же не понимал.       Он знал, что Вокс будет дрочить. И Аластора это не волновало. По крайней мере, пока он сам этого не видит, и ничего не мешает концентрироваться на собственном образе. Он ничего не слышал и ничего не видел, и слава Сатане, что эти штуки работают в одностороннем порядке и не транслируют Аластору ненужную информацию из кабинета главного! Почему тогда он был так уверен, чем там занимается Вокс? Всё просто. Вокс наверняка был здесь. Больше аргументов нет, но они совершенно не нужны, потому что если Вокс видит, значит — автоматически хочет. А он видит. — Я бы посоветовал тебе поискать оборудование получше. Твои никчёмные камеры паршиво улавливают звук.       Аластор был почти уверен, что качество звука было идеальным, но нельзя ведь так просто сказать об этом сопернику в бизнесе? Такой фразой он хотел лишний раз укольнуть Вокса, поддеть его самооценку в угоду своей, как, собственно, и всегда. На самом же деле плевать ему было на тот звук. Даже если его голос прогнать через десять граммофонов, в которых игла бесполезнее, чем биржевые котировки в Чёрный вторник, всё равно будет произведение искусства. Аластор ни секунды в этом не сомневался.       Поднеся микрофон ещё ближе, он еле слышно произнёс: — Надеюсь, тебе больно.       Что это значило — Аластор бы и сам не ответил наверняка. Возможно, одно из его пристрастий вырвалось наружу именно в такой интимный момент. Аластору нравилось внимание и боль. Не своя, а чья-нибудь. Себя он как раз не обидит, а вот дай только повод поизмываться над кем-то — и Радио-демон к вашим услугам. Свои садистские наклонности Аластор никогда не скрывал и даже не планировал, в отличие от безумной влюблённости в себя, которую всё же как-то пытался при людях регулировать. Причинять, ждать или наблюдать боль — не имело разницы, пока кто-либо страдал. И именно сейчас Воксу повезло собрать абсолютный джекпот: он был сосредоточением сразу всех глубинных переживаний Аластора, а вместе с тем — всех его травм и извращённых желаний. Бедолага. Хотя, тут как посмотреть…       Произнеся эту фразу, казалось бы, вполне для него обычную, Аластор вдруг снова почувствовал тянущее ощущение в животе. Он сравнил это с падением. Будто кто-то тянет его на дно. Он чувствовал подобное, когда умер. Это было захватывающее ощущение во время свободного полёта, но то, что происходило теперь, было в статике и не имело никаких физических, объективных причин. Аластор замер, как вкопанный, размышляя об этом как-то слишком увлечённо. Его мысли вдруг накрыла пелена. Нет, стена. Потолок? Короче, он был как в коробке. Дезориентирован и слегка напуган. Ощущения были приятными, но значило ли это, что Аластор опустился до тех, кого презирал? Горячее, неясное нечто родилось в нём и больше не хотело уходить. Он сверлил объектив взглядом, думая о том, как развлекается по ту сторону его единственный зритель, и ничего не понимал. Почему он здесь? Почему он не испытывает отвращения? Он же только что сделал из себя посмешище, разве нет? Он нарочно вызвал у себя эту мерзкую реакцию, которую всю жизнь высмеивал? Зачем?       Он представил, чем сейчас занят Вокс. Его огромные ладони наверняка скользят по его… Он совершенно точно сейчас собирается… Разум Аластора кричал и долбился в череп, пытаясь вразумить хозяина. Обычно этого рационального, «правильного» человечка в голове Аластор и слушался, но что-то было не так… Он стоял не в силах пошевелиться. Ни уйти, ни сделать шаг вперёд. Его тело активно требовало чего-то другого, но чего — недоразвитому в этом плане сознанию было невозможно разобрать. От картины собственной ничтожности в горле пересохло пуще прежнего, ноги затряслись, и было совершенно не разобрать — от страха или от накрывшей его волны нефильтрованной похоти. «Что я вообще хочу сделать?!» — вопрос прозвучал внутри Аластора, но скорее как выговор, чем искренний интерес. Ясно было две вещи: он хотел во что бы то ни стало продолжить этот кошмар и остановиться как можно скорее, позорно убежав прятаться в норке. Он вдруг почувствовал себя тем самым мифическим «мальчиком», страдающим неконтролируемым семяизвержением. Ему казалось, что вот-вот и он опозорится ещё хлеще, чем представлял себе «позор» Вокса. И всё почему? Дурацкая, необъяснимая, сумасшедшая человеческая природа! Аластор не мог поверить ни во что, из того, что ощущал. Будто длинный и глупый сон. Но влажность между ног была слишком реальной. Просыпаться было не от чего.       Поднеся микрофон ещё ближе, он, едва контролируя дрожь в голосе, быстро выкинул первую мысль, пришедшую на ум: — Только попробуй сделать это мне на лицо.       Поцелуй в кульминации был совершенно неуместным с точки зрения любой логики. Но кто пишет правила? Он. Он сам пишет правила для этой игры, значит сам и нарушает!       Аластор не мог знать, не мог угадать, что Вокс действительно сдерживался из последних сил, чтобы не взорваться от перевозбуждения в ту же секунду. Слова Аластора не были предзнаменованием или предупреждением. Честно говоря, они даже не были полностью осмыслены. Просто любая мысль в таком состоянии сводится у любого к одному и тому же: он сам хотел кончить.       Не в силах признать поражение, глядя врагу в глаза, он, униженный и испуганный, бежит с поля боя, надеясь, что его конфуз будет непонятен затуманенному уму зрителя.       Придя домой он, конечно, обязательно разберётся с этим маленьким недоразумением.       А потом будет отрицать, что этот день был.       А потом попробует ещё раз.