Побитая шавка

Тяжёлый кулак хищной птицей вцепился с худой челюстью в бой, покрывая алыми каплями нежную кожицу, рисуя свою излюбленную картину побитого дворового изгоя, который старался терпеть все издевательства и избиения от главы уличной банды, окрестивших себя «Ночными бандитами.» Со всех сторон окружали колючие заборы, как бы намекая, что пути назад нет. Малюсенький проход, представляющий собой небольшую дыру в железной проволоке, светился мнимым спасением в суженных зрачках Данилы Кашина, но он был недосягаем для лежащей тушки. В округе виднелись соучастники кровавой драки, мирно наблюдавшие за тем, как их кореш с особым удовольствием метелит ебаного педика, будто вся внутренняя ненависть сейчас освобождалась и оставляла особые следы затянутых страданий. Из-под порванной футболки выпирали тощие рёбра, на что Тушенцов зло ухмыльнулся, с едким омерзением выплюнув: «А ты такой же жиртрест, Кашин, ни капли не изменился.» И эти высказывания, наполненные змеиным ядом, услышала остальная банда, которая уже улюлюкала своему мужественному главарю, громко аплодируя и выкрикивая нечто вроде: «Ебашь его ещё, Русь!» Ехидный оскал озарил лицо Тушенцова, и он по новой зарядил в челюсть, а напоследок плюнул прямо в Данин рот, намертво держа того за голову. Пусть, блядь, почувствует вкусовыми рецепторами мерзкую отраву, медленно стекающую по гортани. — Нравится тебе ощущать себя ничтожеством? — длинные пальцы с сильным нажимом обхватывали покрытое бурыми крапинками горло. — И-иди н-нахуй, Т-т-тушенцов... — хрипит Кашин, даже не сопротивляясь удушению. А зачем? Лучше уж он тут сдохнет под открытым небом, чем попытается встать и навалять конченному придурку. Мать всё равно не ждёт. Батя целыми днями не отходит от похмельной бутылочки. Жизнь давно подготовила для Данилы узкий гроб. А значит, всё бессмысленно. Бессмысленно жить, бессмысленно ставить на место тупого уебана, бессмысленно драться. Холодная земля укутывает сломанные ноги, холодная земля дарит надежду на смерть, о которой в открытую желал Даня. — Ты чё, педик?! Твоя мать не учила, как правильно со старшими разговаривать?! — закипал Руслан, переключаясь с шеи на чёрную футболку, хватаясь за ошмётки ткани. — Она на блядках пропадала, поэтому язык такой дохуя выёбистый?! — озлобленные карие омуты сверлили под опухшими веками сине-фиолетовые гематомы, вызывая новую порцию ехидных улыбок. Это он с ним сделал. Это с его помощью Кашин сейчас захлёбывался в густой крови. Он. Всему виной именно он. — Русь, заканчивай уже! Вон уже, еле дышит! Убьёшь, и от тюремной комнаты не отвертишься. — парировал Деймур, не на шутку испугавшись за жизнь юноши. — Да похуй. Закопаем. Добивай, Русь! Противоположное предложение долетело до ушей Тушенцова, подначивая на скорейшую расправу, но тот решил поступить поинтереснее: опасные руки без особых усилий проникли под спортивные штаны, открывая вид на член с отбитыми яйцами. — Хули не стоит, Кашин?! — со всей силой сжал ствол, не обнаруживая никакой удовлетворительной реакции, кроме протяжного хрипа. Кается, переборщил, что аж Даня не может толком задохнуться в приятном стоне. — Кашин, не беси меня! У тебя всегда стояло на меня, щас чё за хуйня?! А зелёные глаза застилал цветной туман. Хотелось поскорее всё закончить. Он так устал... Интересно, как там сейчас Илья?.. В безопасности?..Он ради него терпит, ради него валяется дохлой кошкой на мёрзлой дороге. Внутренне помолившись за друга, преодолев тянущую боль, разбитые губы хрипло шепчут о кончине. Кашин не хочет больше чувствовать землю под собой. Достаточно. — О, наконец-то, Кашин! Но убивать я тебя не собираюсь. — овальное лицо переместилось к запачканному кровью уху, чтобы ни одна душа не услышала пидорские заскоки Тушенцова. — М-м-м... Давай так. За каждый твой стон я буду тебя ласкать?... — склизкий язык прошёлся по мочке, сменяясь на острые зубы, которые прямо-таки впивались в кожу. — К-кто...кгх...кто из нас...ещё п-педик?... — усмехнулся Даня, сразу сморщиваясь от боли. — Лучше завали ебло, Кашин. — угрожающей серой тучи навис он, расставляя руки по обе стороны. — Эу! Чё там у вас, Русь? — крупные тела уставились с непонимающим выражением лица, намереваясь вмешаться в «драку», наплевав на честность и уличный кодекс. Мало ли. — Всё норм! Можете съебывать, я сам разберусь! — из кармана дырявых джинс достаёт складной нож, прикладывая его к Даниному горлу, тем самым показывая, что это он — угроза, а не наоборот, как могло показаться кентам — слишком тихая драка. —Ну ок! Ты это, ток позвони потом, как закончишь! — Лады! — крикнул, возвращаюсь к Даниле, опаляя горячим дыханием губы, которые дрожали и дурманили мозг Руслана. Хорошо. — Т-ты...испугался..кгх..что т-твои...шавки с-спалят стояк?... — смело заявил Даня, не боясь вновь получить пиздюлей. Ему казалось, что его собственное тело издевается, не давая спокойно отключится и не ощущать все эти мерзкие прикосновения в интимных местах. Как же его заебал, Тушенцов... Каждый, блядь, ебучий день заталкивает в тесную каморку, ебёт в жопу, но сегодня решил почему-то отличиться, хорошенько избив за территорией школы перед кентами. Разнюхали? Как только «Ночные бандиты» покинули кровавую местность, Руслан тут же примкнул к холодным устам, заставляя того заткнуться и вкушать происходящее. Мужские ладони резво тянули за розовые соски, окончательно избавляясь от надоедливой футболки. Ноющее мычание проникло в глотку Тушенцова, прося остановиться. Даня хочет выблевать кровь. А Руслан позволяет, нежно придерживая Даню за затылок, целуя любимую родинку, спрятанную под медными короткими волосами. — Это стоило того, Дань? Стоило ебаться с местной шлюхой? — обжигает словами начало шеи, резко переходя на имена. Только наедине он может обращаться к любимому неофициально. — Кгх.. Я н-не с кем не е-ебался, к-кроме т-тебя, Т-тушенцов... — Руслан, Дань! Мы одни. — быстро поправляет, поворачивая рыжую голову в свою сторону. — Я-я н-не...не...кгх.. х-хочу обращаться так к-к тебе...кгх...после того, как...ты..м-меня...и-избил... — отвечает Кашин, прикрывая глаза. «Добей уже...» Но тому похуй на все недовольства, претензии со стороны Дани. Он ещё раз пробует скользнуть языком в рот любимого, пробраться к замёрзшему члену, теперь с откуда-то взятой нежностью поглаживая большим пальцем головку. Руслан снимает с себя олимпийку, оставаясь в одной футболке, которая была в цвет с Даниной, и осторожно укладывает побитое тело на синтетическую ткань. — Смотри, Дань, я забочусь о тебе. Но Кашин проигнорировал внезапный выпад, чувствуя подле сфинктера вставшей член Тушенцова, тут же издавая те глухие звуки, которые мечтал услышать этот психованный долбоёб. «Скоро всё закончится. Скоро...» — успокаивал себя Даня, заталкивая язык в чужой рот, вызывая у Руслана довольное хмыканье. Даня даже не закрыл глаза, вглядываясь в перистые облака, находя для себя знакомые фигуры. Тут верёвка, а там, с левой стороны, мыло. Спасение. Спасение. Спасение. Движения становились грубее, но шершавый язык ласкал нёбо, ласкал голые ключицы, но Дане всё равно. Когда хлюпанье тел прекратилось, Руслан стал лизать яйца, вызывая поток мурашек, но не накатывающее удовольствие. Он лизал умело, почти с нежностью, даже иногда проскальзывала дикость, которую он тут же в себе тушил — его Данечке плохо, его Данечка фактически труп. Пухлые губы вбирали всю длину, игнорируя рвотный позыв. Тушенцов давился, но продолжал сосать, стараясь причинить не боль, а удовлетворение. Он ещё ни разу не делал минет Кашину, как правило, это делал сам Кашин, но никогда не сам Тушенцов, не считая этот до пугающей дрожи упоительный момент. Руслан считал, что это прямая обязанность любимого, но сейчас он слишком налажал, потому губы смыкались на узких венах, потому Руслан так ласково смотрел на Даню. Вечерело. Солнце катилось за горизонт, а Даня прикусывал губу, чтобы больше не издать ни единого стона. Пусть подавится. Облака больше не приносили покой, хотелось, чтобы Руслан перестал удовлетворять и дал попытаться вздохнуть. Хотя бы вздохнуть... Он уже не мечтает о смерти, он лишь хочет поскорее кончить и всё. Пусть Руслан его здесь оставит побитой шавкой. Пожалуйста... Белое семя заполнило рот, и Тушенцов послушно проглотил, невзирая на неприятный вкус. Данино хрипение разнеслось по улице, Данины руки нервно смахивали прилипшую мошкару со лба. — Понравилось? Простишь меня? — с детской наивностью интересуется Тушенцов, перекладывая уставшего Кашина на свои колени. — Я даже променял свой оргазм ради твоего. — гладит веснушчатые щёки, невольно залюбовавшись алыми потёками. — И-иди...кгх..н-нахуй... Т-тушенцов... — не меняет ответа Данила, смотря прямо в тёмные зрачки. — Как скажешь. — олимпийка вновь покрывает тело Руслана. Во рту тонкая сигарета, а позади, на голой земле, отключившийся Кашин, за которым он обязательно ещё вернётся.