Гелиофилия

ㅤㅤㅤУслышав имя, так беззаботно сорвавшееся с чужих губ, Икар всё понял. ㅤㅤㅤ– Аполлон. ㅤㅤㅤЕго улыбка была ярче искусственного солнца над Полисом. Она и была самим солнцем. Тот голографический диск над городом не грел, лишь делал вид, а от него исходило тепло, как от домашнего камина, как от потрескивающего костра посреди безлюдных полей, как от жёлтого лучика света, нашедшего свой путь в комнату меж занавесок. И тепло это было настоящее, в этой улыбке навечно спрятанное подальше от людских глаз. ㅤㅤㅤСтоило этому слову коснуться его ушей, Икар понял: более подходящего своему носителю имени он не встречал. И никогда уже, наверное, не встретит, ㅤㅤㅤㅤㅤㅤведь имя это станет его ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤверной ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤгибелью.

***

ㅤㅤㅤАполлон мечтал лишь об одном: увидеть ясное солнце. Здесь, посреди Пустошей, оно хоть и было реальнее Полисянского, но было затянуто вечным серым покрывалом из дыма и облаков. Редкие – самые сильные и яркие – лучики продирались сквозь завесу и падали на осушенную землю. Аполлон ловил их пальцами, пытаясь запутать между ними лучи, будто нитки, и утащить за собой в палатку, чтобы сшить самое тёплое одеяло. Такое, которое согрело бы всех изгоев в лагере даже в самую страшную зиму. И тогда никто бы не умирал. ㅤㅤㅤ– Имя моё – проклятье моё, – говорил он, отворачиваясь от Икара. Чтобы он не смотрел на него, чтобы не видел то, как радостный фасад сыпется у него на глазах, обнажая опечаленные и хрупкие, как фарфор, черты под ним. – Во мне слишком много... этого, – ладонь его легла на собственную медленно вздымающуюся грудь. – Я чужой здесь, среди других таких же чужих, – он смотрел куда-то вдаль так задумчиво, словно видел больше, чем показывал горизонт. – Хочу отправиться далеко-далеко отсюда, где вечно светит солнце. Только там мне и место. ㅤㅤㅤАполлон обернулся и как ни в чём не бывало одарил Икара своей солнечной улыбкой. Такой, что растаяли бы даже самые толстые ледники, вновь заставляя небо упасть. И Икару отчаянно захотелось подарить ему весь мир, даже если небо упадёт, даже если он сам упадёт с этим небом – каждый уголок этого мира, где ярко светит солнце, должен был принадлежать этому юноше. Только там ему и место. ㅤㅤㅤВ этих тёмных, сухих и промозглых Пустошах ему делать нечего. Он здесь задыхался, он здесь не светил в полную силу – начинал мерцать; вот-вот совсем потухнет, когда света, что он даром отдавал всем вокруг, не останется. Аполлон меж пальцев сжимал ткань своих рваных свитеров, натянутых друг на друга, и тосковал по тем красотам, которых никогда собственными глазами не видел. ㅤㅤㅤИкар и поверить не мог, что человек способен ощущать такое. Как можно скучать по тому, что знаешь только по чужим рассказам о каких-то древних и ненастоящих временах до падения неба? Можно, оказывается. И тоска эта несоизмерима с любой другой – она глубже, она сильнее, она терзает душу на лоскуты, не оставляя и нити надежды увидеть то, к чему так тянется сердце. ㅤㅤㅤПотому Икар пообещал и себе, и ему, – крепко держа того за руку, чуть ли не стоя на коленях, – что обязательно придумает способ показать Аполлону его любимое и родное Солнце, из которого он был рождён.

***

ㅤㅤㅤОни много держались за руки. Руки у Аполлона были тёплые, мягкие, нежные. Нежнее шёлка на платье Икаровой невесты. Его кожа под чужими пальцами млела и таяла, и сам он покрывался заметным розовым румянцем. Его тонкие губы складывались в сладкую и милую улыбку – такую, что Икару хотелось забрать её с собой в этот холодный и кажущийся теперь чужим Полис. Своё место Икар нашёл здесь, рядом с тем, кто ещё пару дней назад был для него лишь незнакомой фигурой, танцующей на руинах старого мира посреди нигде. Теперь же взять на себя такую тяжёлую ношу и первым отпустить его руку Икар не мог. Он был зависим от этого тепла. Настолько, что готов был сгореть в его объятиях, когда они впервые по-настоящему обнялись, переплетая не только свои тела, но и души. Внутри разлилось никогда ранее не испытываемое тепло, глубоко проникающее под кожу, оставляющее на ней еле ощущаемые ожоги – поцелуи солнца. Его поцелуи. ㅤㅤㅤИ эти поцелуи были интимнее настоящих. Интимнее тех, что Лия оставляла на щеке Икара перед выходом из квартиры. Она никогда так чувственно не держала его за руку, не обнимала его; все ночи, проведённые с ней меркли в сравнении с одним вечером, который подарил ему Аполлон, и тому даже не пришлось обнажаться: закутанному в свои растянутые свитеры, ему достаточно было положить свои тёплые ладони на лицо Икара, и тот домашним котом ластился ближе к его рукам, хотел стать с ними одним целым. ㅤㅤㅤКонечно, он ведь не скован браслетом. Аполлон по-настоящему свободен. Любовь и привязанность для него совсем другое. Чувства и эмоции в нём живые и реальные, не приглушённые лентой холодного металла на запястье, которое для него было бы подобно кандалам и самым страшным наказанием. И Икару вслед за ним тоже хотелось стать свободным, избавиться от этого злосчастного браслета, который кажется таким чужеродным в этих вольных землях. Пальцы его невольно тянулись к этому наручнику, но останавливались на полпути, пленённые другими пальцами: Аполлон вновь и вновь брал его за руку, пресекая любую мысль о побеге из подкупольной тюрьмы. ㅤㅤㅤ– Не рискуй ради меня, – повторял он, заглядывая в глаза Икара. В глазах напротив Икар видел безумно красивое небо: такое яркое и голубое, что в существование такого цвета в природе поверить трудно. Но вот он, прямо перед ним. И это голубое глубокое небо смотрит прямо на него, зовёт к себе, не произнося ни звука, пока губы ниже твердят ему обратное. – Я не прощу себя, если с тобой что-то случится. ㅤㅤㅤ– А как же солнце? ㅤㅤㅤ– А что солнце? Солнце – оно где-то там. Может, его такого и не существует, каким я его рисую в своих мечтах. Может, оно мне только снится. ㅤㅤㅤ– Оно есть! – Икар вскочил на месте, и глаза-зеркала напротив испуганно округлились. – И я тебе его покажу. Не зря же вы мне рассказали об имени моём… ㅤㅤㅤОн обезумел. Икар с концами сошёл с ума, ураганом влетая в квартиру верного, как пёс, друга и спутанно пытаясь объяснить ему свои идеи. Брут взял его за плечи, усадил на диван и принёс чашку горячего чая, заваренного по одному его слову. Брут всегда был заботлив и понимал даже те идеи Икара, которые не понимал он сам. Помогал ему в них разобраться, только чтобы главному гению Полиса вновь досталось всё, а ему – ничего. ㅤㅤㅤ– Это безумие! – Брут нахмурил брови, что делал он редко. Этому он научился у платинового Тесея – отца города и их с Икаром отца. Копировал чужие эмоции, потому что знал не понаслышке, что они означают. – Он такого не одобрит. ㅤㅤㅤ– Надо попробовать! Ты только представь: воспарить над городом, взглянуть на него с той высоты, откуда Олимпийцы смотрели на греков, коснуться рукой Купола и… ㅤㅤㅤ– Брось это! Это безумие, Икар. Никому, кроме тебя, это не нужно… Что за дикари тебе этим затуманили голову? ㅤㅤㅤДикари? Нет, то были не дикари. То были свободные люди во всей своей красе. ㅤㅤㅤИ уж точно его вдохновитель не был безумцем. Он просто нуждался в солнце, а крылья – самый верный способ доставить его туда, где оно светит ярче всего. ㅤㅤㅤТолько бы не обжечься ㅤㅤㅤㅤㅤㅤи не упасть подбитым коршуном ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤпрямо ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤвниз.