личная (не)справедливость

      Чан знает, что нужно держать руки при себе, но справляется с этим он пока только в своем воображении, на деле же... Получается цирк, не иначе.       В концертной горячке, с адреналином в крови и эмоциями-эмоциями-эмоциями, со счастливым Хенджином прямо перед глазами у него перемыкает тумблер, и руки приобретают собственное сознание. Цепляют ремень и цепи на джинсах, срываются к влажной, блестящей алмазной крошкой в свете софитов, коже, по вшитому на подкорку инстинкту находят талию.       Когда-нибудь он чокнется прямо на концерте, и можно будет прощаться с адекватностью.       Но пока он еще не достиг точки невозврата, а только прикасается кончиками пальцев к этой волне прибоя, а потом бежит обратно на сухой песок, чтобы закопаться в нем с головой и спрятаться от вопросительных взглядов и вспарывающего кожу с т ы д а.       По сети разлетаются видео, и Чан отбрасывает телефон. Пока только на кровать, а не в стену, хотя руки горят желанием что-нибудь сломать.       По комнате гуляет сквозняк. Так засыпается лучше, твердит каждая вторая статья в интернете, а Чану эта прохлада режет по горячим кончикам ушей, заставляет снова погружаться в круговорот «вспомнить, захотеть, пожалеть», и его бледная кожа рдеет румянцем уже не только на ушных раковинах.       И Хенджин ситуацию, конечно, лучше не делает.       Чану хочется обвинить его в своем бардаке, скинуть всю эту ответственность за свои порывы на его широкие, раскидывающиеся крыльями богини Победы плечи, на его сценическую эфемерность, кукольное лицо в обрамлении чертовски ему подходящего маллета.       Но он никогда не был хорош в отрицании собственной вины, наоборот, цеплял на шею ошейники своей и чужой вины, фанатской и хейтерской, реально существующей и нашептанной его параноидальным желанием все контролировать. А потом дергался от заботливых рук и участливых вопросов, как зараженный бешенством пес шарахается от света и воды.       Он работает над этим.       Работает.              Медленно и маленькими шажочками.       А потом вся работа разбивается об голые колени Хенджина, заглянувшего к нему с набором японских снэков.       — Типичный полумрак, ослепнешь скоро, — как нечто само собой разумеющееся говорит ночной гость, — Я тоже скучаю по корейской еде, но сладости у них отпад.       Чан кивком приглашает и старается загасить тупые отголоски мыслей о том, что чужую талию можно измерить тремя его ладонями.       Кто вообще в здравом уме носит худи с шортами?       Если бы он знал про бешеного пса внутри.       Пришел бы в доспехах.       Белые отельные тапочки слетают с голых ступней, спрятавшихся от взгляда в сгибах коленей.       Привычно, все привычно, буднично. Они же семья, верно? Могут друг к другу в номера залетать в два часа ночи, у них у всех одинаково расстроенный график сна фальшивит бессонницей. Еще бы, тур только начался, пусть он и не такой напряженный, как прошлый, с более длинными периодами разрядки между концертами, но им хватает в расписании пунктов, сбивающих и сон, и аппетит, и настроение временами.       Тяжко, тяжко, они работают, они на вершине, у них планы на кругосветный марш-бросок и многотысячные стадионы, а дальше только выше.       Чан забивает мысли работой, списком дел на завтра, напоминаниями не забыть умыться и выключить свет перед сном, пока не соскальзывает снова взглядом на колени, и этот карточный домик рушится.       Хенджин долго придерживался правила не показывать ни сантиметра лишней кожи, а в этом туре осмелел, и у Чана проблемы.       Долго вместе жили, конечно, знают друг друга вдоль и поперек и в майках в зале занимались, и из душа выходили в халатах нараспашку, и засыпали на диване в расстегнутых джинсах от усталости, все было, и не припомнить, в каких только агрегатных состояниях они друг друга видели.       Но никогда это не была такая доверительная, свободная по натуре своей искренность в обнажении участков тела, которой Хенджин светит на концертах сейчас.       И все вроде так и должно быть.       Его тело прекрасно сложено, даже без прикладываемых в зале титанический усилий это было бы очевидно. В его строении невооруженным глазом виден атлет, годы плавания раздали плечи гордо, и осанку построили здоровую, в форме S, как по учебникам анатомии. А годы беспрестанного совершенствования в танцах, сотни часов растяжки и изучения акробатических трюков довели до совершенства, вылепили тело, за которое бились бы насмерть средневековые скульпторы и художники.       Бешеный пес хочет обглодать косточки его лодыжек.       Чан возвращается к успевшему потухнуть экрану ноутбука, закидывая в рот кислые мармеладки.       В Баббле у него тысячи сообщений о том, какой он хороший, красивый, пример для подражания, стандарт для парня и мужа, а в реальности его мажет с гладких икр, ямочек под коленями и прячущихся под кромкой шорт ляжек участника группы.       Тянет на разгромную статью Диспатч и новое оскорбление в твиттере.       — Объяснить мне ничего не хочешь? — вдруг с несоответствующей ситуации серьезностью звучит из-за спины.       Чан неопределенно мычит в ответ,       — Что за ерунда происходит на сцене? — припечатывает.       А на сцене много чего происходит. Догонялки с бутылками воды чего только стоят.       — Не делай вид, что ты не понял.       Ну, а что тут скажешь? Блять, ну...       Чан умеет брать на себя вину и признавать ошибки, но ему нужно еще немного времени, чтобы именно вот этот конкретный свой косяк в голове разобрать на мелкие составляющие, разложить их по полочкам так, чтоб острые грани не торчали наизнанку, а потом уже и поговорить можно будет.       Когда перестанет быть больно от одного только вида чужих колен.       Хенджин ему не дает ворочаться под грузом этого поводка на шее, шуршит постельным бельем там за спиной, а у Чана с ушей на шею стекает клеймо лжеца густым маковым цветом.       Хорошо, что тут полутьма.       Экран ноутбука снова гаснет, потому что у него заряд на нуле почти, а прогресса в работе нет, у творца шестеренки в голове не вращаются в нужном направлении, только скрипят натужно под стать матрацу под Хенджином.       — Мы все немного дикие на сцене, ладно?       — Но у тебя нет проблем с самоконтролем. В прошлый раз не было точно.       Наверное, стоит снова взяться за поводья и на самотек ничего не пускать в надежде, что само как-нибудь образуется, без его чуткого надзора и к о н т р о л я.       Вместе дурачиться перед толпой с прилившей к голове кровью — норма ведь, нет?       Чану стыдно за свою секундную слабость, она должна было остаться незамеченной. Не должна была с языка Хенджина срываться в скрывающую румянец полутьму, потому что таким вещам имя давать не нужно, даже на такой слабый свет вытаскивать не стоит.       А Хенджин к самому краю кровати подползает, сбив одеяло в комок, и настаивает ощутимым взглядом в спину.       — Ты первый решил, что это все можно выкинуть за ненадобностью, а сейчас смотри что.       За ненадобностью?       Тут Чан бы поспорил, потому что первым аргументом в его списке минусов была вовсе не «ненадобность», ее вообще там не было. Зато все остальные минусы всухую уделали плюсы и по количеству, и по качеству.       Ему действительно нужно было проявить невероятную стойкость как лидеру и как старшему, чтобы отдалиться и не дать росткам зарождающейся симпатии обрести шипы и уколоть в самые уязвимые места.       Не хотеть Хенджина — тяжело, но ему куда сложнее далось обратное.       О, в контроле над самим собой он еще лучше, чем в любом другом (в большинстве случаев, окей?).       Так что ему удалось отрезать зараженный росток своего интереса от Хенджина. Потому что только дебютировали, только начали набирать аудиторию, все только впереди, нужно сосредоточиться на работе, нельзя допустить новых скандалов. Надо-надо-надо, ни одного «хочется», только «надо».       Чан хорош в том, чтобы соблюдать свои собственные запреты, руки при себе держать, работой заменять все остальное, он в самоконтроле может претендовать на рекорд, но Хенджину глубоко поебать на его успехи в этой области.       Он на краю кровати балансирует своими бедрами, способными пульсировать под ритм, уничтожает своим голосом все попытки отвлечься.       Каждое его микродвижение по шуршащим простыням забирается Чану под кожу, и это невозможно пресечь, поймать под микроскоп, препарировать на составляющие и описать согласно канонам рабочего, дружеского, семейного кодекса.       Но если он и не может взять под узду свои мысли, то с реакциями уж точно справится.       Чан вздыхает и возводит взгляд к потолку.       — Что, сошлешься на фансервис?       В прошлый раз даже с ним пришлось покончить, и, смотрите-ка, он справился.       Справился без мягкой кожи под ладонями, колыбельную нежного смеха заменил на тихое гудение увлажнителя воздуха, отошел на три шага назад и протянул руку вперед, чтобы обозначить границу. Оторвал кусок от сердца, но ему не привыкать, его семь лет стажером и еще несколько лет лидером закалили для таких пыток.       — Мы взрослые люди, Хенджин, не устраивай детский сад, — сыпет на собственную рану соль Чан и устало откидывается на стуле.       — Да, именно об этом я и говорю. Хватит воровать моменты на концертах.       Из горла Чана вырывается тоненький смешок. Его мысли путаются в вариациях расшифровки чужих слов. Смотри, но не трогай? Или и смотри, и трогай? Первое он с легкостью может себе позволить, уже много лет практикует этот конкретный вид пытки, а со вторым сложнее, потому что это все еще табу.       А вот так его прочность испытывать теплом своего тела в прохладной комнате — почти казнь.       — Какая у тебя отговорка на этот раз? На нас обращено слишком много внимания? Нельзя мешать работе? Скандал может лишить нас обоих карьеры? Это все уже не актуально, из-за чего ты еще можешь загнаться?       Бешеный пес принюхивается к аромату нежного геля для душа с легкой горчинкой благовоний, детской пудре шампуня, почти незаметному шлейфу парфюма от худи.       Чан дергает поводок, и шипы вонзаются в шею болезненным напоминанием о том, что он в пирамиде потребностей пропустил одну ступеньку, попытавшись уважением и самопознанием восполнить нужду любви и принадлежности.       А Хенджину его ответы и не нужны, он продавливает пружины в матраце коленками и выдержку Чана меткими вопросами.       — Ответственность ответственностью, но когда ты планируешь начать жить? Мы тебе талдычим про заботу о себе, а ты продолжаешь морозиться, как ребенок.       Хенджина тяжело не хотеть, он и сам это знает, но никогда этой информацией в корыстных целях не пользовался.       — Тут нечего обсуждать, — вместе со своим бешеным псом рычит Чан, — Уже поздно, нам завтра рано вставать.       — Повернись уже, я, конечно, люблю твою спину, но не до той степени, чтобы с ней разговаривать.       Поводок натягивается до скрипа цепей и звона металла.       Сейчас его не спасет ни одна отговорка, которая могла бы прокатить для пост-концертных разговоров в гримерке. Ни тебе атмосферы всеобщего веселья, которая его ошейник ослабляет, ни дрожащих от дофаминовых приходов пальцев, ни-че-го, что могло бы его хоть как-то оправдать.       А он знает, что оправдывать придется, если его разморенному усталостью и недосыпом самоконтролю придется глаза в глаза встретиться с сегодняшним ночным кошмаром.       Не поворачивается язык назвать т а к о г о требовательного и недовольного Хенджина как-то иначе.       — Я не уйду, пока ты со мной не поговоришь. Чан, используй слова для чего-то кроме написания текстов.       — Ты действительно хочешь этот разговор прямо сейчас вести?       — Да, прямо сейчас, — жмет, жмет голосом четко поставленным и густым, слишком громким для полутьмы комнаты и шипения кондиционера на фоне.       Уроки вокала пошли на пользу, но он не ожидал, что эти навыки будут использованы против него. И так удачно заденут какую-то жилку внутри, что дернется все до основания.       Впервые Чан жалеет, что Хенджин настолько усерден в своих интересах и саморазвитии.       Чан мысленно молится и разворачивается на стуле.       Несправедливость сидит перед ним в оверсайз худи, обнажающей слишком много шеи, взглядом исподлобья умудряется душить.       Несправедливости имя Хван Хенджин, у нее ноги составляют 90% тела, тени на бугорках коленных суставов у нее в игре мягкого сливочного света становятся похожи на росчерки масла по холсту, и блестящие губы настолько клубнично выглядят, что в животе что-то шевелиться начинает.       Чан на тонкой грани между модом берсерка и адекватностью держится.       Хенджину не нужен красный свет, цепи и веревки, чтобы окунуть Чана в состояние, близкое к одержимости, хватает густой жареной карамели взгляда, чтобы собрать под языком всю блядскую жидкость, имеющуюся в его организме.       — Я отпустил тебя в прошлый раз без вопросов.       А что сказать-то? Ну... Отпустил без вопросов и истерик, конечно, потому что время не то было для выяснения отношений, многие взаимодействия можно было смело списать на одну из трех причин: 1) скиншип для фансервиса, 2) потребность в дружеском тепле, 3) симпатия себя не оправдала. Чан и надеялся на такой легкий исход, ведь Джинни романтик тот еще, нежный, ручной, обидеть страшно, сделаешь больно — и с размаху в стену головой вперед можно.       Но они юные были, дурачки еще совсем. Там многое попробовать хотелось, так что руки на бедра скользили без задней мысли и саморефлексии до утра, в волосах закопаться считалось ежедневным ритуалом для пробуждения и настраивания на нужный лад. И объятия, и украденные напряженные взгляды, и почти поцелуи, и заигрывания на камеру и без нее, и нежность в обращении, Чан слишком многое себе позволял, а потом запястья связал наручниками, на шею накинул петлю ошейника.       Он был беспечен, но именно тогда и понял, что это его конечная.       Пришлось сделать вид, что проходная.       — А сейчас мы с тобой поговорим серьезно, по-взрослому.       Если уж на то пошел разговор, то Чану спрятаться хочется больше, чем все вот это.       Нырнуть в песок самозабвения и еще пару стяжек накинуть на руки, чтобы не обретали собственное сознание в самые неподходящие для этого моменты.       В шуршащие простыни надо было нырять до того, как Хенджин их примял под себя.       — Хенни, правда, не стоит, — пробует он еще раз бесцветно, а под закрытыми веками вырисовывается в негативе знакомая до каждой черточки фигура.       — Стоит, еще как стоит, пока ты нас обоих не высушил своим терпением.       — Слишком ты сегодня разговорчивый.       — Слишком непрозрачные намеки ты кидаешь, хен, мне этот игнор уже все нервы сточил.       Нельзя, не стоит, не могу себе позволить, не надо, так много словосочетаний с отрицанием в основе.       И ни одного аргумента за, кроме завываний бешеного на ошейнике, останавливающем прямо в 10 сантиметрах от добычи.       Еще немного, и наручники с ошейниками придется менять на смирительную рубашку.       — Я прямо здесь. Сейчас. Что нам мешает?       Буквально все.       Худи это бесполезное мешает рассмотреть твою шею и ее переход в плечо, а еще весь чертов мир мешает, куда же без него.       За дверями этой комнаты целый мир, которому не нравится даже когда Чан просто дышит, и это проклятие не должно ни единого волоска на голове Хенджина коснуться, потому что он сам себе этого не простит.       А Джинни уже прошел через свой личный ад, ему хватило злых языков, слухов, заголовков, статей, ушатов помоев, которые лились на его ежедневно. Достаточно с него одного года реста и прекращения деятельности, за который Чан чуть с ума не сошел, постоянно ощущая нехватку воздуха.       Никуда не денутся глупые предрассудки и чужие ожидания.       Чан может быть хоть сколько уверенным в себе, безразличие и высокомерие лить сквозь тексты, но у него рука не поднимется навредить своей семье, а эти семеро стали его обретенной семьей, спасли в трудное время и многое поменяли в его жизни, так что это кодекс чести.       Не делать им больно.       Заботиться.       Держать при себе руки и глупые надежды — его единственный выход.       А потом можно и погрустить, и порефлексировать в студии, вывалить на лист бумаги все свои нереализованные чувства и зарыть их под инструменталами со звоном стальной цепи и скрипом больной души.       Но предмет нереализованных чувств сидит и уговаривает его отказаться от этой затеи, с каждой секундой повышая уровень сложности прохождения игры.       Надави он еще чуть-чуть, и будет максимальный хардкор.       — Я не предлагаю тебе каминг-аут и публичные отношения, не надо рассказывать родителям и ребятам, можешь оставить меня в пределах своей комнаты и в переписке, но оставь меня.       И кто из них тут брошенный пес?       Уверенность Хенджина осыпается под ноги бумажным конфетти, и вот теперь Чан чувствует себя серьезно провинившимся, потому что его отдаление привело как раз к тем результатам, которых избежать пытался.       И самое главное: не заметил даже, пока был занят тем, что пытался свою боль сублимировать. Больше музыки, меньше сна, отчаянный контроль за рабочим процессом, отжать на тренировке больше килограмм, чтобы отрубиться, не успев дотянуться до подушки.       А надеялся ведь, что не успели так крепко спеться, что симпатия поверхностная, ничего страшного не случилось, но сейчас такая любимая жареная карамель радужки поблескивает солью.       Бешеный пес рвет ошейник, чтобы вцепиться в глотку своего хозяина.       Его несправедливость карманная падает на кровать и коленки сводит в защитном жесте, смотрит с затравленной гордостью, предлагая подумать над своим поведением и его разрушительными последствиями.                   По всем законам логики не должен был он так глубоко засесть и пустить корни, такой патч в его игре не подгоняли. Так много людей вокруг, уж точно кто-нибудь ярче должен был засиять на целом небосклоне созвездий и сердце защекотать до сбитого ритма, так почему он тут сидит уязвленный и требовательный, обиженный и недовольный?       Вот еще одна вещь, в которой Чан невероятно хорош: самообман и комплексы. Хенджин наглядно показывает, что он в них тонуть и теряться может до нереалистичных галлюцинаций и неправильных убеждений.       Думал, что он тоже проходная, а оказался конечной.       Реальность схлопывается вместе с тихим вдохом, которым Хенджин захлебывается, когда его кожу опаляет теплом чужой ладони.       Чан скатывается со стула и приземляется на пол в позе грешника, готового отмаливать свои грехи перед божеством. Только рукам ненасытным позволяет проскользнуть на бедра Хенджина, такие теплые в этой холодной комнате.       — Так долго?       — Да, тупица, только ты был слишком занят, собственными руками разбивая себе сердце.       — И тебе тоже?       — И мне тоже, но, по правде говоря, я понимаю. Я ни в чем тебя не виню, — оправдывает его преступление божество, пододвигаясь ближе.       Простыни снова шелестят под ним, но в этот раз все иначе. Хенджин двигается не навстречу его безмолвной отвернутой к стене фигуре, а навстречу его прикосновениям.              Обожаемые бешеным псом косточки лодыжек скользят вниз по плечам, а между бедрами остается место как раз на одного человека, и Чану в самых смелых фантазиях не приснилось бы, что это будет приглашением именно для него.       — Иди ко мне, — вторит своим действиям Хенджин, закапываясь пальцами в волосы на затылке, — Хватит этого самокопания, говорю же, понимаю.       И он, конечно же, идет, и поза получается дурацкая абсолютно и такая правильная одновременно, потому что в ней есть его карманная (не)справедливость, и ее можно обнимать, можно уткнуться лицом в ее волосы и наконец-то перестать задыхаться. Будь кровать чуть ниже, чужое дыхание бы согревало ему солнечное сплетение через футболку, но звезды сошлись таким чудесным образом, что Чан может взять его лицо в ладони и придвинуться на микроскопическое расстояние к губам.       — Да, — не невысказанный вопрос отвечает шепотом и кивает, — Я не сахарный, можешь даже укусить.       Бешеный пес вовсе не бешеный был, оказывается. Просто голодный был до любви, ласки, до Хенджина, его тихих вздохов, на контрасте с тишиной звучащих рыком двигателя, до его пальцев, гармошкой собирающих футболку. До него всего, целиком, такого нежного и теплого в руках, р о д н о г о до каждой реснички, родинки, до каждой складочки кожи в уголках глаз знакомого.              А сам он сахарный, оказывается. И из-за мармелада, который ел недавно, и из-за прилива энергии у Чана, сходного с чувством после поедания сладкого.