Потерянный

      Жизнь перестала восприниматься как прежде, после информации о скором роспуске компании и увольнении всего экипажа кроме Кёрли.       Жизнь не потеряла краски, как это изображается в драматических фильмах или мыльных операх, а просто приобрела другие оттенки, куда более необычные и противоречивые, в сравнении с беззаботным, казалось, прошлым. Словно Джимми наконец раскрыл глаза, взглянул правде в лицо и впервые увидел свою жизнь в настоящем ее проявлении, без накопи притворного равнодушия и преувеличенной в разы циничности.       Он безнадежен. Скитание по безграничному космосу было подобно побегу от жёсткой действительности, от болезненной правды, но теперь, когда его словно вышвыривают с теплого местечка (и пусть оно далеко не под солнцем), он в полной мере ощущает обречённость.       Словно он навсегда потерян в пучине бескрайних просторов Вселенной, без шанса обнаружить свой уголок, где можно хоть на минуту укрыться от страха, боли и разочарования. Кажется, он заплутал настолько далеко, что не в состоянии найти даже себя. На что способен, как далеко может пробраться, что из себя представляет? Ничего. Он потерянный с радаров пульсар, скитающийся по безграничным просторам космоса, прячущийся в темном веществе и неспособный выглянуть наружу. Он никто, будто его нет.       А Кёрли.. Кёрли тоже стал восприниматься иначе.       Рядом с ним в душе возникали совершенно другие оттенки, хоть раннее и виданные, но явно не в такой степени. Словно все эмоции перекручивают на максимум, срывают рупор здравого смысла, и Джимми со всей скорости врезается в болезненное осознание того, насколько они разные. И раньше были разные, но теперь особенно.       Керли далеко не потерян, словно ему в непроглядной мгле светит ярчайший маяк, видимый только ему. Он идёт на свет и одновременно излучает свой, позволяя потерянным душам, таким как Джимми, идти за собой. Словно он сверхновая звезда среди потухших жалких карликов, последняя надежда этого бренного мира, единственный шанс на светлое будущее.       И, кажется, безжалостная жизнь тычет Джимми носом, как истощенного котенка, в этот до боли очевидный факт. Кёрли – воплощение света. Как бы Джим не лез из кожи вон, не бегал кругами вокруг тлеющей в пламени жизни, он никогда не сможет ни на миллиметр приблизиться к Керли, чертовой сверхновой звезде.       Это Керли, великому капитану, устрашаещему космическую гладь, светит великое будущее. Джимми же суждено, словно гниющему опарышу, бороздить всё то, что в эти рамки не вписывается. Он не предназначен для величественных просторов Вселенной, не достоин касаться теплых лучей ярчайших звёзд и купаться в их сиянии, он годен лишь для серых лабиринтов покоцанных домов, в недрах которых спиваются, страдают и медленно гниют несчастные, некогда живые массы.       Но Кёрли это не грозит, нет, только не Кёрли.       Его жизнь, жизнь истинного, даже отчасти клишированного героя, не может закончиться так жалко. Ему суждено покорять высоты, продвигаться вверх по карьерной лестнице, двигаться к свету. И вскоре он забудет, что вообще был в их Вселенной жалкий, неприглядный, потерянный Джимми.       Кёрли действительно перестал восприниматься как раньше. Лёжа рядом с ним на койке, чувствуя его плавное биение сердца и совершенно обескураживающее сопение, Джимми чувствует лишь обиду и злость. Исчезли и буйная страсть, и яркая любовь, и хоть какая-то потаенная в душе нежность. Вместе с этим исчезла и надежда на их хоть какое-то будущее. Скомканное, неопределенное, сомнительное, но будущее. Или хотя бы будущее Джимми. Что уж там, вообще надежда исчезла, на что бы там не было.       Джимми откровенно придавливает ненавистью, страхом и обидой, он в ней задыхается, не в силах доплыть до берега. Ком в горле перерастает в начинающуюся истерику, и Джим понимает, насколько же тесная на самом деле комната, которая раньше никогда такой не ощущалась. Побуждение выбраться отсюда любой ценной манит его, и он, не ощущая тела, приподнимается с кровати. Но крепкая рука ощутимо хватает за макушку.       Тело неконтролируемо вздрогнуло, не столько от дискомфорта, сколько от неожиданности ощущения чужого тепла на своем теле. Кёрли явно сонный, но глаза настолько ясные, словно он спит, как дельфин, одной половиной своего мозга. Рука на голове чуть расслабляется, но Джимми чувствует, как мужчине хочется удержать его рядом с собой. Если раньше это было отчасти трогательным, сейчас – раздражающим. – Джимми. – требовательно шепчет он — явно всё понимает, словно видит его поверхностную душу насквозь. И явно хочет взять на себя ответственность, провести за ручку к свету, как нерадивого ребенка, подтолкнуть к светлой стороне и вновь предоставить место под солнцем. Но Джимми не позволит, он не наступит на те же грабли. – Я курить хочу. – отнекивается Джимми, пробуждая в чужих глазах типичный огонек, свойственный спасателям, готовящимся вытаскивать человека из пучин пламени.       Оба понимают, что бежать от давно назревшего разговора бесполезно, но почему-то продолжают неловко топтаться у его истоков. И Джимми виновник данной задержки. – Жизнь на этом не заканчивается. – Кёрли садится на жёсткой, тесной койке, смотря на мужчину сверху вниз, то ли пытаясь утвердить свое превосходство, то ли решив, что слова от этого станут более убедительными и воодушевляющими. И то, и другое уже давно набило оскомину. – Тебе кажется, вернувшись назад, в реальный мир, ты не найдешь себе места? Погрязнешь во тьме, в невесомости? – Да, а ещё мне кажется, что только конченный идиот будет утверждать обратное. – жалкие попытки в философию раздражали, вызывали ещё больший приступ бурлящей злости. Всё это казалось такой глупостью – человек, чье место можно назвать чуть ли не верхушкой айсберга, рассуждает, какого живётся людям на глубине. – Мы не живём в мире нарисованных лошадей, Кёрли. Мы живём на ебучей Земле. – Не существует тьмы и света, есть только вакуум. – Кёрли запнулся, но даже и не думал отступать, продолжая свою жалкую мысль, не вписывающуюся в реальный мир. – Возвращение к привычной действительности на Земле – не тьма, а просто факт. Жизнь на этом не закончиться, Джимми.       Кёрли медленно протянул руку к чужому плечу, но поздно – рупор был сорван – Джимми разорвало злостью, словно сверхмассивную черную дыру. – Да что ты знаешь, блять, об обычной жизни? – прошипел он, вскакивая с кровати. Комната давила всё сильнее. – Ты всю свою ебанную жизнь был выше всех на голову, никогда и мира настоящего не видел. Видел лишь свой, успешный. Ты рассуждаешь о том, что никогда не чувствовал, сейчас не чувствуешь и не почувствуешь никогда. Так что закрой пасть, дорогой мой капитан. И дай наконец насладится тем, что я очнулся от твоей успешной жизни на этом ебучем корабле, и понял, насколько я потерян. Из-за тебя, блять, потерян!       Джимми до этого редко видел блеск в глазах Кёрли, но видимо это тот самый нечастый случай, когда бесстрашному капитану принесла невыносимую боль простейшая правда, хоть и выкрикнутая в лицо в припадке неудержимой злости. Но, как бы он не был уверен в достоверности своих убеждений, чужая боль обжигает душу, помогая собственной сжечь все внутренности до тла. – Джимми, ты не потерян. – прошептал Кёрли, мастерски подавляя в голосе и намек на горечь. – У тебя есть я. Ты сбился с пути, потерявшись во тьме, но я-то всё равно знаю, что ты из себя представляешь. По крайней мере раньше знал.       Джимми всё отчаяннее захлебывался в собственных эмоциях, ощущая, как наивная речь Кёрли топит его ещё сильнее. В душе разгорались нестерпимым огнем противоречивые чувства, которые хотелось приглушить, затушить, отодвинуть на задний план, дабы они не мешали принять взвешенное решение, независимое от искрящихся голубых глаз напротив.       Ему нужно принять решение, не оглядываясь на искрящийся луч нежнейшего света, который больше никогда в своей жизни прочувствовать не сможет. На Земле, разве что, в массе пыли и несбыточных надежд, пока этот луч бороздит просторы такой же, как и он необъятной Вселенной.       И Джимми не знает, что хуже: увидеть Кёрли выше себя или больше не видеть его никогда.       Рука невольно потянулась к чужому лицу, словно совершенно автономно, но Джимми присек непозволительно желание приласкать и успокоить. Сейчас точно не время показывать свою податливость. И любовь тоже не стоит. – Больше нет. – проговорил Джимми не своим голосом, надеясь, что это будет звучать отрезвляюще, но на деле получилось жалостливо. – Тебя больше нет.       Кёрли давно всё понял и наверняка что-то для себя решил насчет их хрупкой связи, тем более, если брать в учёт то, что о роспуске экипажа узнал раньше всех. Только, видимо, ему настолько больно об этом думать, что он предпочел считать, что надвигающейся проблемы не существует. Но крайне тяжело себя убеждать об отсутствии астероида, когда он летит прямиком тебе в лобовое стекло.       Кёрли не стал спорить, лишь отвернулся, словно позволяя Джимми уйти. Тот воспользовался шансом, но в душе горела настолько сильная буря, что на периферии мозговой корки возникло призрачное желание остаться с Кёрли, со своим капитаном, но Джимми понимал, насколько это бесполезно. Дополнительный час наедине в постели не изменит того факта, что они впредь живут порознь: Джимми на Земле, а Кёрли высоко в небесах.       Воздух вне тесной каюты казался свежим и свободным, хоть это и была жестокая иллюзия. Жёсткий дым бился в лёгких, после плавным облаком вытекал из рта и носа, и Джимми готов поклясться, это самая сладостная его сигарета. И пусть по возвращении на Землю компания оштрафует его на сотню тысяч баксов за нарушения порядка и правил, пусть. Им нечего взять с Джимми, он здесь ничего не приобрел. Только Кёрли, разве что.       Выкуренная сигарета полетела на титановый пол, и была тут же растоптана прямиком под радарами, картами и изображением маршрута. Джимми всегда нравилась управленческая каюта. Когда он в одиночестве сидел на потёртом сидении посреди штурвала, его наполняло необъяснимое чувство спокойствия и всевластия, словно он полностью контролирует не только свою жизнь, но и чужие. Словно он на ничтожные пару минут берет ответственность за чужое благополучное будущее, пока в каюту вновь не зайдет Кёрли и не возьмёт инициативу на себя.       Треск аппаратуры успокаивал, убаюкивал, позволял прийти в себя и мыслить трезво. Вот только этот звук не выгонит из головы страх, тревогу и природнившуюся потерянность. Глядя на маршрут, выстроенный на экране, Джимми удивляется, насколько четко знает свой путь их жалкий, ничтожный корабль, насколько уверенно он бороздит космос, в точности до миллиметра следуя проложенному курсу. И его не пугает не тьма, не пустота вокруг него, не факт возвращения на Землю.       Джимми садится за штурвал, оглядывая пустым взглядом красную кнопку тревоги, и закуривает ещё одну сигарету. Какой же он потерянный.