Ярче солнца

Первое, что слышит Чимин после того, как просыпается — тихий звон серёжек. Он поворачивает голову: Юнги на соседней половине кровати забавно сопит и копошится во сне, то и дело вертя головой в разные стороны. Наверное, ему снится какой-то странный сон, потому что выражение его лица, обычно спокойное и мягкое, сейчас выглядит немного напряженным. Но Чимин всё равно невольно засматривается — повернувшись на бок, он поудобнее подминает подушку под головой, чтобы не мешала любоваться. Он, пожалуй, находит в этом что-то мелочно очаровательное — вот так лежать и смотреть на Юнги, пока тот спит. Ему бы бантик сбоку приделать — и Чимин будет готов остаться вот так на всю жизнь, чтобы просто видеть родное лицо. Рассматривать губы, которые так ласково целовали его каждый день, закрытые глаза, которые всегда буквально светятся, стоит Юнги взглянуть на него.  Сегодня их не потревожит чиминов будильник с отвратительной мелодией из какой-то рекламы, под которую он всё равно не просыпается, и Юнги каждый раз приходится расталкивать его самому. У моделей не бывает полноценных выходных — особенно у таких популярных, как Чимин, и поэтому сегодня ему всё равно придётся унестись на съёмку сразу после завтрака, но в душе теплеет от одной лишь мысли, что сейчас можно полежать чуть-чуть подольше.  Тем временем Юнги под боком начинает возиться активнее, его голова сползает с подушки, и именно от этого он, по-видимому, окончательно просыпается.  — Наконец-то я встал раньше тебя, — Чимин терпеливо ждёт, пока Юнги осмыслит предложение, а потом потянет губы в нелепой кошачьей улыбке. — И наконец-то не убегаешь сразу же, — Юнги тянется к нему и легко касается сухими губами чужого уха, потом скулы, лба и виска. По правде сказать, Чимин и правда чувствует себя немного пристыженно из-за того, что вынужден торопиться по утрам, но ласковые поцелуи не дают ему упасть духом. — Хочешь что-нибудь на завтрак? — голос Юнги обворожительно хриплый ото сна, и если бы Чимин был в более игривом настроении, у него, пожалуй, были бы проблемы — но сейчас он только невинно залипает на бархатный голос, едва щурясь от наслаждения. Такой заспанный и домашний Юнги спрашивает, что он хочет на завтрак — определённо лучшее начало дня. — Давай сделаем что-нибудь вместе, — и у Чимина тут же вспыхивает сердце, когда в ответ он видит искреннюю улыбку, наполненную такими светлыми чувствами, которые Юнги, кажется, сейчас сложно выразить словами.  Когда они только съехались, это было обыденностью, но из-за навалившейся занятости Чимина обычный совместный завтрак теперь считается драгоценной роскошью. Они могут себе позволить провести вместе почти каждый вечер, когда Юнги не занят работой, крутясь в студии сутками, но чтобы вот так спокойно сесть и позавтракать бок о бок — они уже и не вспомнят, когда такое было в последний раз.  Чимин нежно чмокает подставленную щёку и нехотя спускает ноги на пушистый ковёр, купленный ещё при переезде. Он бросает взгляд в сторону окна, из которого пробиваются редкие лучи утреннего солнца, тонкими линиями света ложащиеся на паркет. Их дом светлый и просторный, ровно такой, о каком он и мечтал: с большой ванной и кучей полочек, чтобы расставить на них весь свой уход, и с уютной белоснежной кухней, которая по вечерам часто превращается в настоящий ресторан с одним лишь столиком на двоих. Чимину нравится в доме всё — особенно то, что здесь живёт и Юнги. Юнги, его ласковый Юнги, всё ещё пытающийся побороть сон и не завалиться обратно, даже сейчас выглядит так, что хочется тут же прошептать ему все комплименты в мире, зацеловывая лицо. С утра он всегда такой милый и смешной; словно заспанный кот, он еле как разлепляет глаза и очень забавно трясет головой, чтобы хотя бы немного привести в порядок неряшливую причёску на голове, даже если это совсем не помогает. Чимин лишь умиляется — чужие отросшие волосы даже так кажутся ему самыми роскошными локонами, в которые он с таким же удовольствием запустит пальцы, ласково поглаживая по затылку.  Чимин всё же отправляется в ванную, неторопливо шлёпая босыми ногами по молочной плитке пола, и эта размеренность в каждом его движении приводит в странно-приятный восторг — ведь обычно у него совсем нет времени лишний раз потянуться, погреть руки под струёй горячей воды или задержаться у зеркала даже на две минуты дольше. И то, какую неспешность он сейчас может себе позволить, снова отдаётся в груди тёплыми искрами, от которых хочется закрыть глаза и застыть так на вечность, улыбаясь собственным мыслям. Сзади слышится копошение; Юнги, натягивая безразмерный домашний свитшот на замену тёплому одеялу, наконец-то окончательно просыпается, протирая лицо сухими ладонями. Чимин не особо обращает на него внимание, занятый умыванием, но всё равно не может не ловить краем уха знакомые звуки: вот Юнги хрустит спиной, разминаясь, потом шуршит постельным бельём, затаскивая нижнюю половину чиминова одеяла обратно на кровать, а затем всё-таки не сдерживается и зевает по-кошачьи, слегка клацнув зубами в конце.  Эти звуки успокаивают Чимина, и он теряет счёт времени. Всё кажется размеренно правильным; сначала чистка зубов, потом пенка для лица, затем патчи, мист, лёгкий бальзам для губ, расчёска… Только через пару минут он, словив странную тишину, оборачивается и застаёт Юнги за тем, что тот уже чертит что-то на своём планшете, видимо, спешно пытаясь записать какую-то идею, вдруг стрельнувшую ему в голову.  Чимин усмехается — та тихая часть трудоголика внутри чужой головы этим утром всё же смогла взять верх, и теперь Юнги, полностью вовлечённый в поток своих мыслей, совершенно отключается от реальности, бездумно покусывая губы и стуча пальцами по колену. Его лицо выглядит спокойным, умиротворённым и расслабленным — настолько открытым, какое бывает у него только дома. Его смольные волосы всё ещё немного растрёпаны, но это придаёт особого шарма, и Чимину вдруг старательно приходится бороться с желанием нагло отвлечь любимого и выкрасть у него несколько длинных чувственных поцелуев.  Юнги слегка хмурится, по-видимому, силясь вспомнить, что он ещё хотел записать. И теперь его лицо выглядит точно так же, как когда он играет в студии какую-нибудь невероятно красивую мелодию на синтезаторе. Чимин не особо разбирается; всё, что ему важно — что Юнги играет для него. Что можно сидеть, с наслаждением вслушиваясь в музыку и едва слышимые мурлыкания Юнги, смотреть на то, как слегка покачиваются его волосы, часть которых так красиво собрана в хвост на затылке. Видеть, как изящные длинные пальцы без усилий порхают над клавишами, и из-под них льётся настолько красивая мелодия, что Чимину и самому хочется что-нибудь промычать вместо слов.  — Ты смотришь на мои волосы, потому что они совсем плохи? — Юнги удаётся опомниться первым, и в его тихом оклике мешается любопытство, игривость и счастье.  — Я буду любить твоё гнездо вечно, — легко отвечает Чимин и с удовольствием вслушивается в тихий низкий смех с кровати.  Они плавно перетекают на кухню и даже там делают всё неспешно, хитро прерываясь на долгие поцелуи. Отчего-то даже не хочется включить колонку на подоконнике, чтобы послушать какой-нибудь радостный утренний микс — Юнги достаточно неразборчивого мычания Чимина, напевающего одному ему известный мотив. И чем дольше он крутится рядом, то и дело бегая от холодильника до плиты, тем громче становится его выдуманная песня; он уже полностью раскрывает свой невероятный высокий голос, вытягивая ноты и изящно танцуя вдоль столешницы. Юнги ловит себя на мысли о том, что совершенно не хочет просто так забывать эту мимолётную мелодию; вот бы отпечатать её у себя в голове, а потом, закрывшись в студии компании, в идеальной тишине сделать из неё какую-нибудь невероятно красивую песню, сквозящую всеми гранями чувств к Чимину. Может быть, он бы даже попросил его выступить вокалом, на что непременно получил бы смущённый взгляд и глупые и ложные оправдания о том, что он не умеет петь. Впрочем, сейчас Чимин совсем не думает об этом, раскрепощённо беря высокие ноты. Слов не разобрать — только отдельные гласные звуки, которые он не стесняется распевать, глядя Юнги прямо в глаза, словно адресуя ему состоявшуюся только у него в голове песню о любви. Юнги усмехается; а затем наугад начинает подпевать, так же нелепо перекатывая на языке совершенно случайные гласные, и вдруг тут же ловит восхищённый взгляд Чимина, уже успевшего расплескать из стакана немного тёплой воды от своих танцев. — Ты попадаешь в такт! — он смеётся, и его светящиеся глаза счастливо сужаются в драгоценные полумесяцы, переливаясь озорным довольством. Юнги лишь тепло улыбается и молча кивает — ведь это скромное, совсем тихое доказательство, что они настолько крепко связаны, что делят одну мелодию сердец на двоих. И внезапно хочется не горделиво кичиться этим, а держать у себя, поближе к сердцу, оставляя полупрозрачной тайной только между ними двоими.  Чимин вдруг слабо дуется, заметив разлитые капли на полу; его искрящееся наваждение слегка спадает, но Юнги не даёт ему даже потянуться к салфеткам — ловким движением он бесцеремонно вытирает всё носком. И даже если это совсем не романтично, даже если Чимин вдруг начнёт ворчать, это, по крайней мере, будет хотя бы забавно. А он и правда смеётся тихим колокольчиком, легко толкаясь в плечо.  — Откуда эта дурацкая привычка? — вразрез с шутливой претензией Чимин коротко целует чужую щёку, удачно оказавшуюся близко. Ему нравится видеть и такую сторону Юнги — хитрую, беззаботную, словно снимающую с них обоих всю серьёзность взрослых людей.  Они продолжают готовить вместе, и уютная тишина между ними лишь тихо прерывается просьбами подать молоко из холодильника и всё никак не утихающими отголосками приставшей песни. Чимин легко кружится вокруг себя, представляя припев, и даже не замечает, как чужие тёмные глаза уже явно следят не за омлетом на столе, а за его плавными движениями. Чимин красивый: его длинные модельные ноги, совершенно открытые для Юнги, прекрасное лицо со светлой идеальной кожей, его тонкая шея, вкусно пахнущая очередным кремом, ласковые руки, обычно изящно украшенные небольшими кольцами — всё это Юнги любит до сбитого дыхания, до блеска в глазах и счастливо поджатых губ, с которых вот-вот сорвётся одно из тысячи признаний в любви, уже сказанных Чимину. В голове всё ещё стоит образ незамысловатого танца, когда его окликают уже полусерьёзным тоном: — Ты покупал зёрна для кофемашины? — Чимин вырывает из мыслей резко, словно выдернув из облаков на твёрдую землю.  Юнги молчит с полсекунды, быстро промаргиваясь и смотря перед собой совершенно глупенько. Чимина пробирает на добрый смех, и Юнги, чуть не залипнув второй раз, наконец-то откликается: — Наверху? — он лишь предполагает; может, он и правда бы вспомнил, куда мог их положить, если бы его внимание не было всё ещё поглощено Чимином, старательно вытянувшимся и вставшем на носочки, чтобы достать до заветного пакета. К Чимину всё ещё чертовски тянет — он словно чёрная дыра, притягивающая к себе всё внимание, ласку, любовь и свободное время. Этому чувству нельзя противиться, оно обволакивает и кажется таким правильным и гармоничным, что вот ты уже тонешь в огромных тёмных глазах с пушистыми ресницами, на которых привык видеть слегка заметную тушь после работы. Ты влюбляешься в его мягкие черты лица, в невозможно красивый высокий голос, когда Чимин рассказывает какую-нибудь историю из старшей школы, совсем очевидно приукрасив детали, или же тихо стонет от удовольствия, когда ему делают расслабляющий массаж. Чимина хочется любить — сильно, жарко, чтобы знал, какую бурю чувств невольно поднимает, и вместе с тем нежно, трепетно и мягко, окутывая этой же любовью. Чимин вполне может стать центром всего мира, если только захочет, потому что его искусная невидимая магия манит к себе с самой первой секунды. Эту тягу невозможно держать в себе, и Юнги слепо повинуется глубинному желанию сердца — подходит сзади и ласково кладёт руки на родную талию, не навязчиво прижимая к себе, а лишь поглаживая, словно дорогого породистого кота с выставки. Но Чимин вовсе не похож на него; он ластится к рукам Юнги и тут же сам разворачивается к нему лицом, так и не дотянувшись до несчастного пакета кофе, а затем привычным, до мурашек приятным жестом закидывает стройные руки на чужую шею, вынуждая приблизиться. Он оглаживает плечи Юнги, скрытые тёплым свитшотом, кладёт нежные руки на щёки и смотрит с мелким блеском звёзд в глазах.  — Юнги, — он замолкает, осмысляя звук родного имени; и так нестерпимо хочется наконец-то поцеловать, прильнуть ближе, почувствовать чужие эмоции и найти успокоение в них — но он лишь специально проводит пальцами по серёжкам, вслушиваясь в их тихий звон.  — Оказывается, мне так не хватало этого, — честно шепчет Юнги, ласково сминая шёлковую ткань пижамы на боку Чимина, — чтобы мы вот так делали что-то вместе по дому и никуда не торопились. Ему не хочется тыкать носом в то, что он скучает по дням, когда они были свободны на время — в конце концов, и Чимину приходилось мириться со стабильно пустующей пару раз в месяц кроватью, когда музыка беспощадно украдывала у него Юнги, не возвращая целыми сутками. — Мой отпуск в сентябре, — тон Чимина мягок и притягателен, — и тогда я от тебя не отлипну. Юнги не отвечает — его действия красноречивее любых слов. Он целует любимые губы тягуче, стараясь не торопиться даже здесь, но тяга к Чимину настолько неконтролируемая, что хочется по-детски поскорее дотянуться до сладкого и съесть всё разом.  Утром они могли переброситься лишь короткими поцелуями, выкраденными у снующего туда-сюда Чимина, который хоть и не ворчал, но начинал заметно суетиться ещё больше, стараясь поскорее собраться. И каждое касание, которое удавалось заполучить сейчас, приносило троекратное удовольствие — именно поэтому когда Чимин открыто, с наслаждением прижимается ближе, не оставляя между их животами никакого пространства, у Юнги чуть не подкашиваются ноги.  Потому что Чимин, умело скрывающий своё желание, вероятно томившееся в груди под слоем серой мастики будничных дел уже долгое время, совершенно не собирается отпускать Юнги из своих рук, вплетая пальцы в его чёрные пряди и наклоняя чужую голову так, чтобы самому углубить поцелуй. На их языках оседает свежесть зубной пасты, а медовая кожа кажется такой нежной и приятной, что Юнги не смог бы перестать гладить её, даже если бы в доме начался пожар.  Руки с талии Чимина начинают ползти выше, сначала легонько укладываясь на грудь, но потом, не встретив абсолютно никакого сопротивления, проскальзывают под свободную рубашку, останавливая пальцы где-то в районе чиминова сердца. Ритм частый, но не настолько громкий, чтобы перебивал чужое шумное дыхание, шелестящее прямо над ухом. — Ты такой красивый по утрам, — Юнги прерывает поцелуй и затем сразу же припадает к шее, аккуратно, но слегка мокро вылизывая её основание, едва касаясь носом ворота пижамы, — ты всегда красивый, а сейчас особенно. Чимин отвечает тихим, но высоким полустоном — он растворяется в любимых руках, которые сейчас оглаживают его тело не так страстно, как по вечерам, которые они наполняют близостью, а легко, смешивая неторопливость, растапливающее желание и глубинную, густую любовь.  — Так приятно чувствовать, что ты со мной, что тебе нравится, как я касаюсь тебя, что ты не убегаешь по делам, а отвечаешь мне… — Юнги говорит совсем простые и честные вещи, но Чимина нещадно ведёт, и он невольно запрокидывает голову, давая ещё больше доступа к своей шее. Он, наверное, и хотел бы ответить что-нибудь такое же ласковое и приятное, но длинный, размеренный выдох удовольствия, вдруг слетевший с его губ, когда Юнги прокатывает бусину его соска между своими тёплыми пальцами, вынуждает его промолчать. Ему до дрожи нравится эта смесь нежности и покалывающего возбуждения, которое пробуждает в нём Юнги, опасно оставляя едва заметный засос на ключице — чтобы потом не прилетело. Чимин очевидно жмётся к ласковым рукам и неосознанно ёрзает бёдрами, стараясь быть ещё ближе к чужому телу. Юнги, неслышно усмехнувшись, подхватывает его под бёдра — совсем невесомо, не сдавливая ноги и почти не напрягаясь. Он сажает Чимина на столешницу кухонного островка, и тот сам тут же сдвигается на самый край, слегка затуманившимся взглядом смотря вперёд из-под спадающей на лоб чёлки.  — У нас нет времени, — шепчет Юнги нехотя, с выцветающим разочарованием в каждом слове. Несмотря на это, Чимин не трезвеет ни на грамм, потому что низкий, бархатистый и глубокий голос Юнги только сильнее распаляет его, отключая от реальности. Он не думает над тем, что делает — его длинные модельные ноги сами обвиваются вокруг талии Юнги, прижимаясь к чужому торсу вплотную. Его спина идеально прямая, когда он опирается на чужую грудь, притираясь к ней привычным любовным движением, но Юнги всё равно поддерживает Чимина под лопатки и поясницу — а может, это лишь его хитрый ход, чтобы не дать уйти из-под ласки рук.  Просторная рубашка почти полностью скрывает бёдра Чимина, оставляя лишь небольшой кусочек тёмного белья на стройных ляжках, но Юнги отчётливо чувствует, как с каждой секундой, проведённой в медовом поцелуе, Чимин всё сильнее тянется получить лёгкое трение о его плоский живот. Он знает, насколько легко возбудить Чимина, когда он такой — выспавшийся, отдохнувший и честно скучающий по нему, и поэтому Юнги неохотно отстраняется, укладывая руки на чужие бёдра, невесомо проходясь пальцами по едва выступающим тазовым косточкам.  Он хочет сказать что-то, остановить, взять разомлевшего Чимина в свои руки и привести его в чувства, пока всё не зашло слишком далеко и он сам не перестал себя контролировать, но слова почему-то застревают в горле, стоит ему только оглядеть Чимина с ног до головы. Он, изящно изгибающийся, сидит перед Юнги, разведя свои невероятные ноги и обхватив ими чужой пояс, пока его грудь едва заметно дрожит от учащённого дыхания. Чимин до невозможности красивый — его склонённая набок голова, открывающая вид на манящую и горячо любимую Юнги шею, и лёгкий, как бы приглашающий взгляд, который он бросает сверху вниз, не оставляют Юнги и шанса.  Он кладёт руку на живот Чимина и слегка давит, то ли просто фиксируя его на одном месте, то ли вынуждая полностью лечь на столешницу. Его руки становятся чуть более нетерпеливыми, оглаживая тёплую кожу уже с лёгким давлением, и от этой крепкой безболезненной хватки Чимину хочется счастливо закатить глаза — его тело и разум каждый раз готовы ликовать, когда Юнги берёт его в свои руки и держит так крепко и любовно, как, пожалуй, никто больше не сможет.  Только в объятиях Юнги он может чувствовать себя таким желанным; тот тёмный блестящий взгляд, которым окидывают его тело, тот тихий шелестящий шёпот слов о том, что он совершенен, и та любовь, смешанная с желанием, которую Юнги вкладывает в каждый свой поцелуй, отдаются в Чимине звонким эхом чувств. Он ощущает себя так хорошо — в животе приятно теплеет, посылая по телу привычную ласковую напряжённость, от которой хочется жмуриться в удовольствии, а ноги легко покалывает каждый раз, когда Юнги цепляет зубами его шею, слегка оттягивая кожу. Он не позволяет себе настоящих укусов, которые могут оставить следы — но клыки сами тянутся к белоснежной шее, выбивая из Чимина тихие сладкие стоны. Его голос вообще невероятен: его высокий тембр, медовой патокой растекающийся между ними двоими, доставляет настоящее физическое удовольствие — Юнги может поклясться, что готов слушать его бесконечно. Его сердце тут же начинает биться в странном аритмичном темпе, стоит лишь раз услышать, как Чимин срывается на высокие ноты; и не важно, поёт ли он громкую песню на всю квартиру или же тихо, доверчиво стонет на ухо — Юнги ведёт от любого.  Он вообще не может спокойно реагировать на Чимина: та заезженная химия, про которую говорят во всех сентиментальных романах, не отпускает Юнги до сих пор, и если бы в его глазах могли быть настоящие звёзды, они горели бы самым ярким пламенем каждый раз, когда он оборачивается на Чимина, зовущего его по имени так сладко и протяжно, как делает только он. Даже сейчас Юнги, горячо выдохнув на фарфоровую кожу чужих ключиц, не может унять дрожь в своих руках от того, как приятно Чимин тянет его за волосы на затылке и спешно шепчет его имя, побуждая не останавливать приятные касания, ещё остающиеся в рамках приличия. Юнги чувствует, как их общее возбуждение становится опасно близким к точке невозврата — но всё его тело начинает ломить от одной лишь мысли, что сейчас надо будет оторваться от Чимина, перестать касаться его мягкой кожи и остановить долгие, даже слегка требовательные поцелуи. Хочется утонуть в Чимине, беззаботно забыв о любых делах, и на руках отнести его обратно в кровать, а потом вместе забыться в приятной неге удовольствия.  Его спасением оказывается противная, настойчивая и раздражающая вибрация чужого телефона; Юнги кидает взгляд через плечо, так и не отрывая рук от талии и груди Чимина, и замечает звонок от личного ассистента, наверняка на всякий случай звонящего разбудить игнорирующего будильники модель, за которым ему постоянно приходится присматривать.  — Донхэ звонит, — Юнги вопросительно смотрит наверх и ожидаемо получает искреннее разочарование на чужом лице; прямо сейчас Чимину хочется капризно ударить небольшим кулаком по столешнице, сбросить вызов и продолжить долгие приятные поцелуи с Юнги, но собственное сознание, трезвеющее с каждой секундой вибрации звонка, всё же вынуждает его отодраться от любимого и позволить ему отойти к телефону.  Сидеть на столе одному почему-то резко становится холодно, но Чимин не решается спрыгнуть на пол, терпеливо дожидаясь, пока Юнги успокоит ассистента, уверяя, что тот уже собирается на подготовку к съёмке. И только лишь сбросив звонок, он поворачивается обратно к Чимину — его лицо зеркалит такой же раздосадованный взгляд. — Он прав, мы и так задержались, — Юнги больно самому произносить это; с каждым мгновением в нём растёт странная тоска по Чимину, которому всё равно в конечном счёте придётся унестись на работу.  — Мы встретимся вечером, — он, подтянув Юнги за руку к себе, легко бодает его в лоб, ласково поддерживая. — Я приготовлю твой любимый ужин, — и правда, ожидание совместного вечера немного успокаивает его, подкрепляемое совсем крошечным довольством, что он, оставшись сейчас дома, может себе позволить ещё пару часов бесцельно поваляться на просторной кровати, залипая в инстаграме и заваливая весь директ Чимина глупыми видео с борьбой тюленей и мукбангом.  — Надо бежать собираться, — и Юнги, согласно кивнув, аккуратно снимает его со столешницы за талию и несёт до самой гардеробной.  Ему особенно нравится таскать Чимина на руках, и если раньше он мог случайно собрать их спинами несколько углов в проходах, то сейчас, натренировавшись носить чужое стройное и лёгкое тело даже будучи пьяным, Юнги без труда может носить его по всей квартире с закрытыми глазами. Он не смеет отказать себе в удовольствии почувствовать, как Чимин ищет опору в его плечах, как радостно болтает ногами и смущённо улыбается, стоит им только пересечься взглядами.  Юнги делает счастливым это утро, потому что они смогли побыть вместе. Юнги делает счастливым внутренняя любовь, которая греет его, когда он остаётся один. Юнги делает счастливым Чимин — и когда он вернётся со съёмки, где непременно будет неотразим так же, как и всегда, Юнги станет ещё чуточку счастливее.