Слушай и смотри

— И как ты только умудрился. Сильно болит? — Лошара. Рихард с Паулем прозвучали одновременно, но почему-то только «лошара» осталось едкой насмешкой звенеть в голове — налет заботы в голосе Рихарда прошел мимо сознания. Шнайдер бросил на их ритм-гитариста злобный взгляд исподлобья, стремясь только этим, без слов в полной мере показать, в каком гробу он видал Пауля и его колкости. Тот остался безучастным. По обыкновению открыто, без всякого смущения или неловкости за свой ядовитый язык смотрел в ответ, сидя чуть поодаль на подлокотнике кресла и сложив на груди руки. Округлое лицо на первый взгляд не выражало ничего, но стоило всмотреться самую малость, и явственно проступали и насмешка, и пренебрежение, губы Пауля растягивались в самодовольной ухмылке, которая как бы говорила Шнайдеру, какой он неловкий и беспомощный дурак, вечный сгусток проблем и просто-напросто бесполезное создание. Повинуясь то ли воображению, то ли внимательности лицо Пауля менялось до неузнаваемости, черты плавились и стекались в почти гротескную маску, от которой в груди становилось муторно и некомфортно. Шнайдер потряс головой, переводя взгляд на собственную ногу. От стопы и почти до колена, распухшая в суставе, что не скрывала даже тугая повязка из эластичного бинта, синеватая, в свезенных бороздах кожи и кровавой запекшейся росе, уложенная заботливым жестом Рихарда на небольшую диванную подушечку, нога выглядела откровенно плохо. Он и сам не понимал, как так получилось. Они приехали в этот небольшой горнолыжный курорт повинуясь властному жесту звукозаписывающей компании, отыграли несколько концертов с переменным успехом и остаток времени решили потратить на внезапно свалившийся на голову отдых. В воспоминаниях, отложившихся в голове, что-то было не так: вот он спокойно едет по широкой укатанной трассе, на которой нет никого, кроме него и ослепительного сияния снега, а вот уже летит кубарем вниз, в рот и глаза забивается ледяное крошево, небо с землей несколько раз меняются местами, а затем еще секунда — и голеностоп взрывается болью. Перед глазами вместо чистого голубого неба колышутся черные и мокрые еловые ветви, загораживая собой солнце, потрескивает и дышит, словно живой, густой лес вокруг, но Шнайдер совершенно точно помнит, что ближайшая реденькая лесополоса находилась далеко внизу и он никак не мог до нее доехать. Он моргает — и наваждение рассеивается, обдав напоследок обжигающе горячим дыханием щеку. Пауль подбежал первым, затем подоспел Тилль, вдвоем они отволокли Шнайдера в кабинет первой медицинской помощи, и улыбчивый пузатый фельдшер долго цокал языком и крутил головой, рассматривая повреждения. — Перелома нет, небольшой вывих с растяжением — с этим справится повязка, но это… — Прохладными в перчатках пальцами фельдшер отмерил участки поврежденной кожи, складывающиеся в три симметричных продолговатых следа, ватным диском смахнув новую порцию бежавшей тонкими струйками крови и заставив Шнайдера поморщиться. — Выглядит как отменный валежник или даже следы от когтей. Где вы катались, молодой человек? Что ответить Шнайдер не знал. Никаких запрещенных мест или опасных трасс, это он помнил совершенно точно. Но откуда взялась картина еловых веток, сомкнувшихся над головой плотным куполом, и такое явное, не похожее на придуманное, ощущение чьего-то дыхания, обдавшего кожу? Возможно, он просто ударился головой о какой-нибудь камень или тот же снег, когда подал, но картинка величественных высоченных елей никак не желала пропадать, преследовала, стоило только ненадолго закрыть глаза, вместе с холодом и тенью леса, треском веток в чаще, тихим шелестом опавших иголок под чьими-то шагами. Лес или что-то в его глубине наблюдало за Шнайдером, острый взгляд упирался в шею, мелькали черные силуэты по краю зрения, и становилось не по себе от такого буйства образов в голове. Нога болела не то, чтобы сильно, но очень неприятно: тянуще и ноюще, так, что хотелось тихо скулить от жалости к самому себе, о чем Шнайдер и сообщил Рихарду, по обыкновению проигнорировав Пауля и его шпильку. — Хорошо, — усмехнулся Рихард. — Раз шутишь — жить будешь. — Да ради бога, обычное растяжение с парой царапин. Не додумается в выгребной яме ногу полоскать или лис дразнить — через пару дней будет как только выпущенный. — Он мог сломать ногу и мы бы лишились барабанщика минимум на несколько месяцев, имей совесть. — Не велика потеря… Вялое переругивание долетало издалека, будто он заткнул уши ватой, лишь бы только не слышать раздражающий насмешливый голос, ронявший очередные завуалированные гадости, украшенные пренебрежением. Устало привалившись щекой к спинке диване и не обращая на коллег внимания, Шнайдер перевел взгляд на окно, за которым уже начали сгущаться сумерки. Кажется, у него повышалась температура, во всяком случае глаза неприятно слипались и картинка слегка покачивалась. Фельдшер предупреждал о подобном и порекомендовал отоспаться, а в случае, если жар резко возрастет — вызывать его, но пылающие щеки и рябь в сознании все равно ощущались неприятно. Их поселили в домике почти на самом верху поселка, поэтому было удобно рассматривать крыши остальных коттеджей и яркие огоньки окон, то тут, то там вспыхивающих в серовато-сизом полумраке. И никакого леса в ближайшей видимости. Последнее, что успело отметить уплывающие сознание — это редкие хлопья снега, опускающиеся на землю, а затем Шнайдер, видимо, уснул, сморенный тупой пульсирующей болью. Во сне он снова был в лесу. Мокрые светло-коричневые, как в детских раскрасках, стволы елей и сосен обступали его со всех сторон, центр небольшой поляны, на которой он стоял, кружился под ногами вместе с чистым ночным небом над его головой, яркие звезды с луной перемигивались с блестяшками снежинок под ногами и где-то в глубине чащи с ощеренными клыками обломанных веток звучала едва слышная печальная и тонкая мелодия неизвестного инструмента с аккомпанементом из потрескивающего льда на голых ветках деревьев. Мелодия увлекала, невольно захотелось подобрать ритм для нее, и Шнайдер смело шагнул чаще навстречу. Одинокий шаг прозвучал в тишине как оружейный выстрел, серебристое мерцание звезд над головой умолкло, как и невидимый музыкант, скрытый от глаз. Внеся диссонанс в слаженный шепот леса, немедленно Шнайдер почувствовал себя чужим. В густом сумраке, прятавшемся у корней, как засадный зверь, один за другим зажигались огоньки жадных глаз. Они перемигивались, перемещались, окружали, мучительно медленно приближаясь, холод зимней ночи больше не бодрил, а обжигал и душил, утоптанный снег под ногами внезапно стал рыхлым и вязким, опутав ноги, и Шнайдер проснулся в тот момент, когда его щеку снова обжигало чужое дыхание, стремительно приблизившееся из тьмы, а сам он задыхался, отчаянно стремясь глотнуть хоть немного воздуха широко открытым ртом. Он все еще был на диване, правда уже не в позе полулежа, в которой засыпал. Под головой была подушка, а не спинка дивана, сам он был небрежно укрыт пледом, тем не менее со старательно укутанной ногой, а за окном яростно выл ветер, швыряя в окно горстья снега. Было до странного темно: как в самом доме, так и снаружи. Ни одного огня или светлого проблеска — ни уличного, ни в окнах других домов, и единственным источником света были слабо тлеющие угли в камине, еще способные разогнать мрак вблизи кованной решетки и толстых булыжников, но беспомощные перед густой чернотой, полукругом обступавшей небольшой круг света. В кресле рядом кто-то зашевелился, одновременно новый порыв ветра вломился в окна, будто намереваясь выцарапать всех обитателей дома наружу, потревоженная нога, про которую получилось забыть за время сна, вновь заныла, и Шнайдер вздрогнул, пытаясь сфокусировать зрение и рассмотреть незнакомца. К горлу подкатил страх, показалось, что он совершенно один, снова в своем странном сне, где был только живой, настороженный лес и ночь, но тень подошла ближе и оказалась Паулем, склонившимся над ним, видимо, в попытке понять причину возни. — Что случилось? Голос был хриплым и едва слушался, так что за стакан воды, который ему вложили в руку, Шнайдер был искренне благодарен. Жадно он выпил все, наслаждаясь тем, как прохладная жидкость почти шелком прошлась по горлу. Удивительно, но без шпилек и лишних просьб стакан Пауль у него забрал, усаживаясь затем рядом на край дивана так близко, что получалось ощущать его тепло и слышать дыхание. — Метель. Если не прекратится к утру — мы все тут застрянем на ближайшие дни. И свет пропал почти сразу, как пошел снег. Так что не ходи нигде один со своей многострадальной ногой и из-под пледа тоже не высовывайся. Шнайдер хмыкнул, удивленно выгибая брови. Помедлив, заерзал, сдвигаясь от края подальше и давая Паулю больше места. В полумраке выражение его лица была не видно: лишь светло-оранжевый очерк лица, блики на носу и едва заметные искры в глазах. — Переживаешь? На тебя не похоже. Неужели из-за того, что твоего лица почти не видно, можно побыть хоть немного не язвительной задницей? Пауль не ответил; Шнайдер лишь почувствовал, как тот придвинулся ближе, правильно растолковав намек, и теперь животом Шнайдер уже отчетливо ощущал теплый и мягкий бок. Пауль почти навалился на него, полулег, на мгновение показалось, что сейчас он наклонится так, чтобы их лица были на одном уровне и получится ощутить его дыхание. Показалось — Пауль удобно привалился к нему, стараясь не упираться в ноги, и замер, не говоря ни слова. Удивление все росло в груди, и даже мелькнула мысль, что Шнайдер все еще спит. — Даже если переживаю, будучи не язвительной задницей — тебе от этого плохо? Голос Пауля звучал странно. Почти незнакомо. Без привычной улыбки, слышимой в каждом слове, он как будто стал глубже, потерял налет дурашливости и Пауль звучал наконец-то так, как должен был звучать, по мнению Шнайдера, мужчина его возраста. Вслушиваясь в негромко произносимые слова Шнайдер поймал себя на мысли, что ему нравятся эти звуки, этот необычный Пауль, больше не игравший шута, возможно, бывший даже слишком серьезным и печальным, но… Настоящим? — Нет. Шнайдер помолчал, затем, смутившись, неуверенно добавил: — Мне даже нравится в каком-то смысле. В ответ Пауль тихо фыркнул, а затем без тени насмешки добавил: — Я учту. Они замолчали, каждый переваривая эту маленькую и необычную сцену, и молчание не было неуютным. Немного волнительным, неловким, но не натянутым. Лица Пауля все еще не было хорошо видно, снова разнылась нога, но все это воспринималось как досадная помеха, маленькое неудобство, пока Пауль снова не заговорил. — Ты был такой бледный. Пауль говорил негромко, а под конец фразы его голос почти сломался, опустившись до шепота. В ушах у Шнайдера противно зазвенело, метель за окнами как-будто завыла сильнее, а Пауль продолжал: — Трясся на этой кушетке, сам на себя непохожий, нога в крови, глаза куда-то в пустоту смотрят… Мне еще никогда так страшно не было. Даже не помню, как увидел тебя лежащим на снегу, с Тиллем дотащил до поселка, как заводил в кабинет, как помогал сесть, еще и эта штанина вся разорванная, как будто действительно когтями располосованная… Представлял себе, как сейчас фельдшер отрежет ткань, а там раздробленные кости, торчащие наружу… Теперь Пауль говорил без остановки, и вклиниваться Шнайдеру было страшно. Слова лились неудержимым потоком, Пауль запинался, проглатывал окончания и животом Шнайдер чувствовал, как тот сбивчиво и поверхностно дышит. — Я на самом деле не считаю, что твоя потеря была бы невеликой. Я просто… Я… Он задохнулся окончательно, на слух Шнайдер даже мог бы предположить, что Пауль сейчас зайдется в истерике, раздирая ногтями горло от недостатка дыхания, и почти инстинктивно обхватил суховатое запястье пальцами, крепко сжимая и вырывая Пауля из закрутивших водоворотом мыслей. Беря за руку, чтобы успокоить. В голове разлился жар от этой мысли, они оба замерли, едва дыша, на долгие секунды, а затем с замиранием сердца Шнайдер не увидел — почувствовал — что Пауль медленно клонится к нему, все ближе к лицу, и теперь действительно получалось ощущать его дыхание, слышать тихое сопение, чувствовать суховатые губы на своих губах и то, как заполошно, испуганно трепещет в груди сердце, ломясь в ребра изнутри то ли у него, то ли у Пауля… — Отведи меня в мою спальню, пожалуйста. Тот замер совсем близко, и с такого расстояния получилось в его глазах разглядеть не маленькие искры, а отчетливые отблески пламени, только у Шнайдера не было уверенности, что это все пламя камина. К горлу подкотила тошнота, странное отвращение, смешанное с сожалением и жадностью, Шнайдер утонул в этих чувствах, а очнулся уже на лестнице, ведущей на второй этаж. За талию придерживала сильная горячая рука, Пауль молчал и неслышно растворился в темноте, стоило только двери в спальню открыться с тихим скрипом — оглянувшись на пороге, Шнайдер не услышал ничего, кроме свиста ветра и скрежета снега по крыше. Он упал в холодную постель, укутываясь одеялом с головой, и забылся тревожным сном, наполненным неясными образами и ощущениями, которые никак не получалось ухватить и которые растворились, не успел он проснуться. Метель прекратилась, комната ярко освещалась луной, но гудения электричества все еще не было слышно. Должно быть, снабжение еще не восстановили, но и необходимости в искусственном освещении не было — луна почти слепила, дробясь и множась в свежем слое снега. Завороженный, Шнайдер какое-то время сидел на кровати, рассматривая незнакомые очертания знакомой комнаты, а затем, словно по наитию, подошел к окну. С трудом распахнул примерзшие створки, сбросив с подоконника добрую пригоршню снега, упавшего с тихим хрустальным шелестом. Морозный воздух прошелся по коже, обнял за лицо и шею ледяными ладонями, колко пощипывая, и Шнайдер утонул, задохнулся в сбивающей с ног свежести. Где-то далеко внизу снова звучала уже знакомая мелодия, и лунная посеребренная дорожка, перескакивая сугробы, убегала куда-то к кромке чернеющего неподалеку леса. Какое-то время он стоял у распахнутого настежь окна, набирая полные легкие холодного воздуха и прислушиваясь к далекому печальному звуку. Мелодия напоминала тихий плач, немного заунывная, но завораживающая, она зазывала куда-то в лес, обещая умиротворяющую прогулку в царстве скрипящих ветвей. Ветер сдувал с крыши маленькие осколки снежинок, и те, не спеша падать, клубились и ярко мерцали в воздухе микроскопической лунной пылью. Кто мог играть в лесу в такой поздний час? Шнайдер не знал, не имел ни малейшего представления, но чем дольше вслушивался в мелодию, тем сильнее полнился решимостью пойти и найти таинственного музыканта. Нерешительно он топтался у окна, мелодия становилась громче, как будто тот, кто играл ее, шел из чащи навстречу бескрайнему пространству серебра. Готовился выйти из леса. Больше Шнайдер не медлил. Если появился шанс встретиться с музыкантом — этим шансом нужно было воспользоваться. Легко он сбежал по лестнице, пересек гостиную и, открыв дверь, вышел на улицу, окунаясь в бодрящий морозный воздух. Снег скрипел под ногами именно так, как он и представлял — тихо и почти стыдливо, шелестя заиндивевшими крупинками. Дорожки были нерасчищены, и снег мягко ластился в ногах, тут же тая при соприкосновении с кожей. Лес медленно приближался, вырастал над головой черной громадой точно как во сне, закрывая звезды и луну жадными еловыми лапами. Мелодия не умолкала, звучала теперь почти оглушающе — тонкая песнь то ли флейты, то ли какой-то дудочки — точно определить не получалось. Ничего. Скоро получится все увидеть собственными глазами. Пока звучит мелодия — жадные желтые огни глаз во мраке подлеска не страшны. Они следили за ним, их становилось все больше, пока Шнайдер приближался, но все же смело он шагнул в лес, ориентируясь на звук. Мелодия, кажется, играла всюду, но откуда-то Шнайдер знал, что ему надо в самое сердце леса, туда, где земля перерыта корнями старых деревьев и где ветки — живые и мертвые, образовывают логово, целую колыбель, сплетаясь воедино. Огни глаз неотрывно следили за ним, но не приближались, мелодия становилась навязчивой, но Шнайдер все шел и шел вперед, уже не в силах остановиться. Легкие горели от мороза, кожа на ногах кровоточила, красные капли дробились и смешивались с серебряной пыльюю, падая на снег, от целых потоков лунного света давно остались лишь тонкие ручейки, да и те то и дело прерывались все утолщающимися ветвями, и когда Шнайдер остановился — его окружал лишь сумрак плотный настолько, что едва получалось рассмотреть шевелящиеся на ветру тени и силуэты. Мелодия почти растворила его в себе, восторг плавно перетек в удушливый ужас, и Шнайдер почувствовал, как кожа, стянутая морозом, рвется как раз в тот момент, когда часть ветвей неестественно зашевелилась, как будто кто-то пытался выбраться наружу и… — Кристоф, мать твою! Пауль тряс его за плечи, щурясь от сбивающего с ног ветра. Его волосы намокли и были облеплены снегом, лицо раскраснелось, а ладони цепко впились Шнайдеру в кожу. В его лице застыл страх, смешанный с чем-то истеричным, и, моргнув несколько раз, Шнайдер понял, что они стоят где-то недалеко от их домика, а метель все также пытается стереть с подножья этой горы всякие намеки на людское, не давая рассмотреть ничего дальше пары метров. Не было ни луны, ни серебристой тиши, ни леса — лишь он и Пауль, пытающийся привести его в чувство. — Очнись, очнись! Пауль кричал, все еще не убирая рук, ветер уносил его голос, смазывал слова в неразличимый встревоженный шум, и внезапно Шнайдер ощутил, насколько смертельно ему холодно. Нога ныла невыносимо, пульсируя острой болью, он едва чувствовал пальцы, и плотная теплая кофта со штанами, в которых он засыпал, все были облеплены снегом и неприятно потяжелели, промокнув почти насквозь. — Я… Он открыл рот, но больше не смог вытолкнуть из себя ни слова. — Ты пришел в себя! Кажется, Пауль плакал. Спустя полчаса Шнайдер сидел, укутанный одеялами в несколько слоев, и снова, как уже и было сегодня, рассматривал собственные ноги. Теперь, правда, морщась от покалываний и боли в суставе, избавившись от безнадежно испорченного бинта, едва шевелил пальцами в тазу с теплой чуть розоватой от крови водой. Встревоженная группа только что ушла, возмущенная его странным поведением, и в комнате остался только Пауль, мрачно замерший у подоконника. Он ничего не говорил все это время: только молчал и сторонился всеобщей бурной деятельности, пока остальные обеспокоенно кудахтали и носились то к телефону в попытке дозвониться фельдшеру, то к плите, попеременно намереваясь сварить куриный суп (Оливер), подогреть вина (Флаке) или взять полено потолще и отмудохать им Шнайдера, чтобы уже точно больше не встал (Тилль). — Думаю, это все из-за жара. Пусть отдыхает, — произнес Рихард, стоя на пороге комнаты Шнайдера, и лишь после этого все немного успокоились и разбрелись по собственным кроватям — часы показывали три часа ночи, но Пауль, кажется, поставил на уши всех, едва заметил, что Шнайдера нет. Стоило только толпе покинуть комнату, как повисло тягостное молчание, которое при желании можно было бы потрогать рукой. Шнайдер сидел, абстрагировавшись от реальности, все еще плюхая ногами в воде и рассматривая мелкие царапины, добавившиеся к уже имеющимся — снег не пощадил голые ступни. Благо, долго на улице пробыть он не успел, и отогревшись, начал чувствовать все конечности разом, горящие и раздираемые изнутри острыми коликами. Пауль же мрачно уставился в точку в пространстве, кажется, не видя ничего вокруг. Прошло долгие несколько минут, прежде чем он зашевелился. Нервно передёрнул плечами, будто поежился, обежал глазами пространство — Шнайдер старался не смотреть, но все равно видел, чувствовал, какой Пауль непривычно растерянный. — Почему ты это сделал? Вопрос прозвучал неожиданно и ожидаемо одновременно. В любом случае что ответить Шнайдер не знал — он не помнил, как выходил на улицу, и куда шел. Точнее, помнил ясную ночь и лес, завораживающую мелодию, но после помнил и Пауля, и метель, и то, что стояли они на улице не так уж и далеко от домов, но никак не посреди чащи. — Не знаю. Пауль прерывисто вздохнул, как будто подавил в себе что-то, что-то, возможно, резкое или обидное. Такое привычное. Шнайдер видел, как тот колеблется, но все же делает шаг навстречу. И еще один. И еще. Остановился Пауль вплотную к нему, так близко, что Шнайдер снова чувствовал его дыхание. В груди потянуло смущением, неловкостью, а затем Пауль сел рядом с ним на кровать и порывисто обнял, прижимаясь всем телом. — Я испугался за тебя. Помедлив, Шнайдер позволил себе привалиться к теплому плечу, а рукам Пауля пробраться под ворох одеял к себе на талию, чувствуя, что еще немного в теплом коконе и он провалится в сон. — А я сейчас вижу твое лицо. Уловив намек и фыркнув от смеха, Пауль нерешительно провел ладонью Шнайдеру по спине в ласкающем жесте и… Остался сидеть рядом, позволяя использовать себя в качестве кровати и принявшись мычать себе под нос какую-то песенку, мелодия которой показалась Шнайдеру странно знакомой.