провожая в ночь

Эрик никак не объявлял о статусе своих отношений или своей ориентации. Чарльз просто появился на их острове. Просто появился и Эрик вдруг переменился. Не что-то, что вы могли бы описать словами — просто все это ощутили. Они часто были рядом. Обычно это были прогулки между решениями, где слово Эрика значит успешное будущее или предвещает затянувшийся конфликт. Обычно это были медленные разговорчивые приемы пищи за общим обеденным столом в тени от яркого Солнца. Обычно они играли в шахматы перед ужином, когда еще не успело стемнеть, но все учебные занятия Чарльза уже давно закончились, а до сбора у костра у Эрика еще достаточно времени. Обычно они слишком долго для просто друзей смотрели друг на друга. Кажется они жили вместе в странном сдвоенном убежище из старого корабельного носа и привычных контейнеров с баржи, но едва ли выходили вместе. Они не держались за руки, как это делают парочки, когда проводят время вместе, не целовались на прощание и редко касались друг друга. Во всяком случае, при свете дня. По наступлению ночи у них появлялись некоторые следы, а еще перепутавшаяся одежда. Сложно не обратить внимание на привычные неизменные рубашки Эрика или внезапные V-образные вырезы на горле, с которыми приехал профессор и которые так легко перекочевали на ключицы Магнето. У костра Эрик появлялся разве что на несколько минут. С Чарльзом его стало значительно больше. Останавливался, задерживался и похоже делал это, чтобы Чарльз привыкал больше. Мутанты собирались, как собираются подростки. Брали музыкальные инструменты, немного жестяной посуды и несколько шампуров — когда-то для овощей, редко для сладостей с материка или даже мяса. Долго доставали и ставили жестяные и стеклянные бутылки с газировкой. Это была рекламная кампания какого-то не очень известного бренда — что-то вроде «посмотрите, мы помогаем нуждающимся, обделенным, мутантам». Потом еще одна. Другая. Всё же, профессор Чарльз был тогда прав, когда настоял, что им нужно открыть Геношу миру. Газировка нравилась не всем и гораздо сильнее хотелось алкоголя. Поэтому, этот вечер был чуть более особенным. Ящики пива, безумное количество и все так сильно соскучились по нему. Мутанты собрали все инструменты, на которых только могли играть. Били по барабанам, глухим звуком по натянутой коже, перебирали струны на гитарах, дули в трубки, пели веселые песни и танцевали. Громко, весело, перебивая друг друга, звучали вразнобой и даже не заметили, как среди них оказался важный и желанный гость. Алкоголь как настоящий праздник на острове. Эрик выпил кажется три, четыре, пять или даже шесть банок, пока не присоединился Чарльз. Тогда выпили еще по три и у него блестели глаза так, как они, казалось, не могли блестеть вовсе. Никто даже представить не мог до этого момент, что он может быть таким. Он кружил вокруг Чарльза там где они были в тени, пытался заливать в алкоголь со своей руки прямо из бутылки, опирался о кресло, нависал с подлокотников, не смешно шутил, но оба смеялись, даже когда просто смотрели друг на друга. Эрик поправлял рубашку на Чарльзе, хотя выходило откровенно плохо. Он больше гладил Чарльза. Широкой ладонью гладил по груди, отодвигая ткань, по плечам, сгребая по швам, по шее, по открытой коже и держал за лицо обеими руками, немного переваливаясь с ноги на ногу, но улыбался в обе челюсти и собирался в глазах веером глубоких морщинок. Невозможно верить, что это тот же суровый, мрачный и отстраненный человек, какого знают на Геноше. Становится невозможно делать вид, что никто не видит. Музыка ощутимо смолкает, когда Эрик пытается бодаться с Чарльзом лицом, почти водит носом по щеке, промахивается. Не поцелуй, далеко нет, просто слишком близко и интимно. Осторожно показывают пальцем, шепчутся и прикрывают рот, когда Чарльз со спутанными мыслями тянет пальцы к виску, а хочет проваливаться и растворяться в глазах напротив, пасмурном небе, тронутым светом костра, ласкающим по коже, изрезанной складками усталости лет. Эрик нависает почти неподвижной статуей с чувством от тела к телу, том самом теплом, уже естественном и неотделимом чувством согревающего единения, связывающим в одно целое и чтобы ощущать его, не нужно проникать в голову, то чувство, тот контакт, что живёт от взгляда и касания и растворяет границу, где кончается один и начинается другой; тот контакт, что играет с ними неловкую шутку, когда в естественном, привычном движении, Эрик опускается бедрами на бедра Чарльза — раньше, чем спутанное градусом сознание успевает взять окружающих под контроль. Эрик трогает за лицо, водит по подбородку, трогает губы, пытается укусить за нос, за щеку, гладит шею разгоряченными руками, опускается по выпирающим косточкам нервной худобы, обтянутым тонкой кожей, горячими грубыми пальцами под одежду, оттягивает так, что пуговицы на изношенной рубашке, немного великоватой в груди и затертой по низам, выскакивают сами, все, до одной, на которой задерживается, тянет ткань на себя, пытается разводить в стороны, пошатываясь бедрами на бедрах и головой упираясь между полуголым большим плечом и широкой шеей — туда же начинает влажно, мокро, смазано целовать. Поднимается горячим дыханием, жжет по линии шеи, вынуждает, не оставляет сил, только одно желание схватиться, зарыться в волосы, прижать к себе до мокрых пошлых звуков, невнятного шепота до мурчания по коже. Мысли гулом звучат и грохочат, мешаясь с сильным чувством, своим, чужим, тем, что точно продолжение своего, еще больше сбивая всякий контроль над собой и способностью, еще мгновением, тайным кадром, мелькая с Эриком, видимым образом, перед собравшимися у костра, прежде чем испариться с глаз. Свободная рука еще раньше ложится на чужое горячее бедро, хочется подняться выше, но последняя воля и сознание останавливает. Чтобы спокойно продолжить, ответить — уйти больше в тень, скрыться, хоть самому показаться подобным образом не тревожит, но едва ли трезвая голова Эрика оценит порыв. Щелчком пальцев исчезнуть для всех разом и силой Эрика оказаться в спальне, спинкой кресла ударившись о железное основание и каркас, выпирающий опорной ручкой. Наедине, в темноте, наконец сжимает крепко за бедра и поднимается под одежду, скользит по чувствительной кожи на ягодицы, поясницу, когда Эрик на ногах, между его, держится за гудки рубашки и пошатывается, пока не падает в кровать и, смеясь, тянет Чарльза к себе. Обхватывает за поясницу, подтягивает за бедра, быстрее, чем Чарльз успевает разочароваться в выпившем себе, с трудом управляющим телом. Упираются друг другу в плечи, лбами, носами, щекочут кожу, хватают воздух, плотный, горячий, тяжелый, третий между ними, когда двигаются телами, смеются от того как Эрик неуклюже заваливается на кровати, когда неудачно пытается ползти. Чарльз навстречу и толкает в плечо, Эрик заваливается на спину и тихо посмеивается, мычит, поднимает руки. Чарльз наваливается и Эрик извивается, мятая футболка окончательно задирается до ребер, подползает под, берет за руки, крупные, сильные, с выступающими венами по запястьям, на мускулы, пока не упирается в сборку рукава на локте, тогда обхватывает за лицо и чувствует касание губ на основании ладони. Тянется момент, когда океан и пасмурное небо одним целым, сливаются на затворках сознания в нежный день, ласковое тепло и жадную потребность ощущать вкус друг друга одной только кожей. Эрик перекатывается на него сверху и Чарльз ощущает его бедро, плотно, крепко, ровно там где уже может; стягивает футболку, проходит заволоченным взглядом от низа к верху, кусая губу, зная, чувствуя, слыша как всё тело, точно его собственность, жаждет быть, желает, просит, обжигает. Горячая кожа, давно не такая же упругая, сексуальные линии почти не сменившиеся за годы и крепкий каркас мышц под нажимом пальцев. Эрик опускается на локти, сгибается и мышцы живота еще тверже, когда Чарльз держит руками на талии, почти не качается и тянется в поцелуй, но мажет щекой о щеку, горячим дыханием в ухо, запахом кожи, пота, алкоголя. Спускается в тело, долго целует в ключицу, оставляет багровый след, глубоко дышит, когда Чарльз прижимает к себе, спускается ладонью по складкам, чувствует как сильно натянуты джинсы, когда Эрик пристраивается между ногами. Спускается ниже, в солнечное сплетение, колит, трется щетиной, загребает зубами и слабо кусает за кожу ниже — куда любит, куда обычно. Целует там же. Чарльз в ответ только ворочится под, пытается собраться с мыслями, но вместо — проваливается в сознание Эрика, тот водит головой, поднимает глаза, смешано от неприятного до более чем, смотрит еще пьянее чем был. Чарльз обхватывает широко ладонью, нажимает под щеками, на веки, на тонкие губы и Эрик прикусывает за палец, подставляется сильнее, навстречу. Расстегивает оставшиеся пуговицы, тихо целует в грудь, бодает подбородком, граблит зубами и проходит всем лицом, прежде чем стягивает штаны несуразно, заваливаясь в бок. Припадает к Чарльзу, тот опускает ладонь на голову, задает темп, глубину. Берет в рот неуклюже: слишком много слюны, зубов и градусом горячо по головке и чувствительному стволу. Чарльз все равно кончает на лицо, вязко по щекам, носу, щетине, губам. Эрик тут же тянется целоваться и посмеивается, мычит в руки Чарльза, когда он обхватывает за лицо, разводит пальцами, отталкивая от себя, всё же смеясь через привычное «Эрик, нет», разбавленное брезгливым «фу». Эрик продолжает тянуться, несерьёзно, шутливо, в улыбке, руках, которые за лицо поднимают выше, дальше и всё же сдаётся — через Чарльза, к полотенцу недалеко от кровати, падает — и в этот раз, Чарльз уверен, специально — неприятно телом по телу, но вместо злости, выходит только глухое «ай» на выдохе и всё внимание перед собой. Утирается, перетягивается через, щекочет у лица, дразнит разгоряченным потным телом и дорожкой вьющихся отросших волос, уже немного поседевших, уходящими под пояс джинс. Чарльз притягивает его за бедро, держит за талию, смотрит снизу вверх, спускается от пупка вниз дорожкой поверхностных поцелуев, задерживается губами на железной пряжке, не разрывая зрительного контакта. Стягивает джинсы, сжимает в руках крепко, сильно, зная где и как может заставить глухо тихо стонать. Эрик упирается руками в стену над кроватью, корчится, выгибается в спине, напрягает крылья лопаток и слышно ловит воздух, когда Чарльз приятно берет, сжимает, водит губами, рукой, от основания к головке, переключается на мошонку, повторяет то же, снова гладит, выше, ниже, придерживает, держит за узкие бедра. Эрик дрожит от колен и немного шатается вперед, назад, стороны, пока не изливается и опускается рядом, а Чарльз сплёвывает в то же полотенце. У обоих в голове сладко дурманит и тянет в сон, лениво разваливаются друг на друге, мягко поглаживают, перебирают пальцами, кожа к коже липко от пота и теряется где кто кончается, сливаются одним телом. Утро оттягивается за обед и Эрик скулит в простыни, что больше никуда не выйдет, а еще никогда не будет пить и обязательно запретит алкоголь. Чарльз закрывает руками глаза от солнца, держась за голову, разрываемая десятками болей и неразличимо где его, где Эрика, а где тех, других, что провожали их взглядом в ночь. Ох. Точно.