пьяная помощь.

Закончив свой концерт, Илья направился в гримёрку. Концерт был просто замечательным, впрочем как и всегда. Но на этот раз ему пришлось не так сладко. Последнию песню он допел с трудом, ведь голос подвёл и начал пропадать за считанные секунды. Это было не так заметно, Коряков пытался скрыть проблему. В гримёрке не было никого, кроме его самого. Здесь он занялся своими мыслями, смотря в пол. Илья уже пытался откашляться, но стало только хуже. Голоса теперь вообще нет. Открывая рот из него выходил воздух с хрипом, больше ничего. Оставалось надеяться на лучшее и на то, что завтра голос восстановится. В эту комнату было два входа и собственно выхода. Обе двери были закрыты, а из-за одной двери слышались шаги, которые направлялись сюда. Если честно, он понятия не имеет кто это. Даже предположений нету, «по-моему все уже ушли?» — видимо не все. Слышится как медленно открывается правая дверь. Коряков поворачивается на место доносящего звука. Но кто это, Илья не смог узнать, одно мгновение и свет пропал, глаза даже моргнуть не успели. От резкой темноты пошли неприятные мурашки по спине, а ещё бросало в холодный пот. «Страшно?» — страшно не от темноты. Кто-то зашёл к нему в комнату, кто-то сейчас здесь, рядом с ним, а этого кто-то не видно. Уши точно не обманывают, слышно дыхание и сердцебиение, сердцебиение скорее всего его. Вот только чьё-то чужое дыхание, напрягает каждую нервную клеточку и заставляет кусать щёки изнутри. Ну этого сейчас не хватало. Кстати свет включается и выключается в коридоре, не здесь. «Да кто блять это придумал?!» — безумно не по себе. Коряков решает действовать, встав с места, он направился к одной из дверей. Уж лучше следует побыстрее уйти отсюда. Шаги были осторожными и медленными, так Коряков добрался и потянул за ручку — закрыто. Когда успели его здесь закрыть? Ладно, может другая открыта. Но к сожалению, там тоже заперто. Наконец-то вспомнив про телефон, который лежит на столе, ноги сами пошли в ту сторону. Поводя рукой по твёрдой поверхности много чего упало на пол, за то телефон при нём. В тишине слышатся звук печатания, горит экран освещая его обеспокоенное лицо. Так, осталось только нажать на кнопочку «отправить.» — «Чёрт.» — произнеслось в голове. Высвечивается оповещение «вы не в сети». Телефон с грохотом падает на жёсткий пол, а глаза в недоумении бегают по лицу напротив. Его прижали, к блядскому столу. Теперь Илья мало того, что слышит — он чувствует, чувствует каждой частичкой тела, чувствует как с головы до пят распространяется жар. Экран всё ещё светится и видно это лицо, эти глаза, эту странную улыбку. Ему хотелось задать много вопросов, если бы конечно была возможность. По поводу рук, у него отдельные вопросы. Что они забыли на его талии? Пытаясь вырваться, его лишь прижимали сильнее. Сейчас ничего непонятно, но понятно, что это не к добру. — Я слышал, как ты спел последнюю песню.— проговорил Вова прямо ему в ухо. Сердце бьётся, стучит, колотиться, а глаза даже не моргают. Он был в зале, уши прекрасно слышали, что с голосом Ильи что-то не так. Точнее его вообще нет. Семенюк хочет помочь, вернуть его обратно здесь и сейчас. Обычная помощь, ничего больше. Коряков ведь тоже ему помогал? — значит они должны быть квиты. Илья аж ёрзать перестал и застыл не на долго. Стало жарче. Что-то сказать или ответить он не может. Ну слышал он, и что дальше? Коряков же знает, Вова здесь не за этим. Телефон потух, теперь как-то не очень хорошо, даже страшновато. Темно и мрачно, остаётся надеяться на то сообщение, которое может быть дойдёт до кого надо. А правда, как быть? Во-первых голоса нет, во-вторых свет выключен, в-третьих двери закрыты, в-четвёртых Илья находится в закрытой гримёрке с Вовой. Кстати, в его голосе отчётливо слышен алкоголь, он пьян — сильно пьян. Тогда, в-пятых его прижимает к столу пьяный Вова. Шикарно, не так ли? Целых пять причин полного пиздеца. — У тебя что-то с голосом. — он не собирается отступать от него ни на шаг, можно сказать пути назад уже нет. И через секунду он добавляет: — Я правильно понимаю? Ответа не последовало. Вова придуривается, играет с ним. Играет на его нервах, для него это игра, в которой победитель явно здесь он. Семенюк мог не спрашивать этого, ведь всё знает, но так не интересно. Хочется поиграть, пока он не перешёл к главному. Время поджимает. Вова не сомневается, его помощь прямо здесь и сейчас, необходима и нужна. Но он не упоминал того, что помощь нужна и ему. А помощь для него — это Илья. И эта помощь сейчас прижата к столу, эта помощь сейчас тяжело дышит, эта помощь сейчас очень манит и сводит с ума. Эта помощь как наркотик, без неё никак. Поэтому он срывается. — Сейчас я это исправлю. — слова были произнесены точно в шею, его губы почти касались её. Шёпот щекотал шею и нервы, нервы того, кому это было сказано. Он теряется в нём. Или же, он давно потерялся в Илье? Чувствуется быстрое сердцебиение, а в глазах напротив горит зелёный свет — это знак действовать дальше. «Что исправит?» «Голос?» — это не хорошо, алкоголь плохо на него влияет. В голове есть решение этой проблемы «оттолкнуть.» Сил Корякову не хватит и решительности тоже. Толкать своего пьяного друга — опасно, а если он упадёт и пораниться? Виноват будет он. Когда горячие губы прикасаются к чувствительной шее, мысли до — растворяются, наплевав на них навсегда. Частое дыхание приятно обжигает, присутствие Вовы — обжигает вдвойне. Его тело уже лежит на чёртово неудобном столе. Илья понимает, что это алкоголь играет в нём плохую игру. Ощущение раздражения и возбуждения пылает яркими красками, это видно на его щеках. Они красные. Илью окутывают верные мысли: «Блять, это не ощущения, это реальные чувства.» Окей, «плохая игра» мягко сказано, это сущий ад. Он в ляп по уши вместе с Вовой. С пьяным придурком, творищим всякую дичь. Коряков выиграл эту жизнь. Губы действовали так, как нужно для удовлетворения разных потребностей, блуждая по шее вдоль и поперёк. Потребности лишь только возрастали. Слишком уж нежное место «шея.» — Семенюк подозревал и попал точно в цель. Голова задралась вверх от наслаждения давая как можно больше места, поцелуи сразу расползались всюду. Особенно губы уделили внимание на поцелуе в кадык. Рваное дыхание, руки вцепились в стол, а ногти царапали. В глазах Корякова всё искрит, всё плывёт, всё движется. Все его эмоции читаются по глазам. От места поцелуев, тепло распространяется по всему телу. Илья понимает, что потом это может плохо отразится на них. Смотря на Вову видно искру в его глазах, видно желание продолжать дальше. С одной стороны «кого хрена здесь происходит?» а с другой «продолжай, меня всё устраивает.» Он знает, что это не Вова, это алкоголь. Нужно прекратить этот спектакль. Его руки ложатся на другие, которые застряли на талии, пытаясь пробудить того из транса. Хватка лишь только усилилась. Кто-то играет не по Вовиным правилам, сейчас он их озвучит. Он отлип от шеи, посмотрел в те глаза, которые всё также горели ярче самого солнца, но помимо этого, там была маленькая надежда на конец без лишних слов. Семенюк не хочет воспринимать это в серьёз, соглашаться тем более. Алкоголь берёт своё, затуманив разум и всё такое. — Не бойся. — снова шёпот и снова в шею. Вариант «кого хрена» заиграл новыми красками, — «я, боюсь?» — чушь собачья. Надежда пока ещё не умерла. Руки переместились на плечи достаточно сильно сжав их, голова отрицательно кивает. — «Может это заставит его в расплох хоть чуть-чуть?» Вова вправду остановился, но не на совсем. — Я.. — теперь руки сползли ниже на бёдра, конечно же резко сжав их. У обоих мурашки пробежали волной по спине. — Всего лишь... — пуговицы на чёрной рубашке словно начали пропадать, в итоге ненужная вещь улетала прочь на пол. — Хочу.. — губы целовали ключицы, свободного места там не оставалось. Обрывистые вдохи и выдохи, Илья сжимал плечи уже какой раз. На этот раз не для остонавления. — Помочь. — руки блуждали то по торсу, то опять ложились на бёдра, поглаживая. Губы совсем разошлись, оставляли красные пятна везде где только вздумается. Илья извивался, поддавался ему, сопровождая всё протянутым мычанием. Он наверное сошёл с ума или сходит. Но тот факт, что ему нравится, остаётся фактом. Сейчас Коряков испытывал разное и уж очень неправильное. В начале было просто приятное наслаждение, которое сменилось сильным возбуждением. Терпеть и ждать становится труднее с каждой ёбаной секундой. Невыносимо. Жарко. Душно. А самое страшное — хочется большего. Шея вся в пятнах, которые останутся там надолго. Глаза закатываются вверх от удовольствия, тело уже стало неконтролируемый, точнее им контролирует кое-кто другой. На каждое действие, Илья реагирует слишком ярко. Уже тяжело дышать, его руки вот-вот проткнут плечи. Да даже если проткнут — это ничего не изменит, потому что начатое нужно доводить до конца. В джинсах тесно. Желаемость потихоньку растёт, особенно когда пальцы гладят близко, рядом с ширинкой. Нет, Коряков так больше не может. Терпение на исходе. Глаза просили продолжать, но теперь они кричат об этом. Через несколько секунд его рука несильно надавила на член, сквозь ткань джинсов. Из уст Корякова вылетил обрывистый стон. На лице нарисовалось удивление, Илья не ожидал, что голос вернётся сейчас, и вообще, почему он так реагирует? Голова опрокинулась назад, его будто током ударило. Грудь вздымается быстрее с каждым новым действием, расстёгнутая ширинка — даёт о себе знать. Тихие постанывания и дрожь в коленях, рука медленно скользящая по стволу — даёт о себе знать. Стоны становятся всё громче, а в лёгких кислорода вовсе не хватает. Голова тяжелеет ещё чуть-чуть и упадёт, мозги плавятся от их жаркой близости, тело прогибается вверх — рука ускоряется. Может Илья себя после этого никогда не простит, но чёрт возьми, — это было потрясно. Если происходящее сейчас сон, то они оба не хотят просыпаться, а хотят уснуть навсегда. В той бывший тишине, на данный момент творятся беспорядки, шум разносится эхом по комнате. Голоса не было ровно двадцать минут назад. До завтра ждать не пришлось, голос, Семенюк всё-таки исправил, тоесть «помог.» —Илья? Ты там? — неожиданно раздался за дверью грубый голос. Им пришлось отбросить своё незаконченное дело на потом. Настойчивый стук, заставил нервничать. А звук ключей, добил окончательно. Видимо то сообщение всё же дошло — блядство.