Антидот

      Он прижимался ещё к совершенно юным, розовым губам, вторгаясь в них с поцелуем, нежно придерживая за талию. Тарталья поморщился, чуть простонав в поцелуе, и тут же отдёрнул лицо, тяжело дыша.       — Это неправильно, вы вроде взрослый мужчина, а так ведёте себя, — пылкие, полные ярости, но и вожделения глаза посмотрели на мужчину напротив. Тот был задумчив и только в глазах играл огонёк интереса.       Он выпустил его из своих объятий, в которые парень чуть не свалился обратно.       — Я очень скучал, — пробормотал он и усмехнулся.       — Ваша жена наверняка вас везде ищет, — усмехнулся Тарталья. Он приподнял голубизну своих глубоких, полных невысказанных слов глаза и одним движением руки подтянул к себе мужчину, что тот, споткнувшись, прижался к нему. — А впрочем…       Их губы вновь слились в страстном поцелуе.       Чжун Ли, военный в отставке, который не так давно обзавёлся огромным поместьем на внезапно свалившийся на него куш. Кажется, люди сейчас особенно любили тратить деньги направо и налево, особенно на что-то большое. Его жена, подсунутая матерью, также богатая статная женщина, которая, лишь взглянув впервые на Чжун Ли, деловито усмехнулась и завлекла его в страстный танец. Не то чтобы она ему нравилась, скорее просто была той самой горячей штучкой.       Определённо не ожидая от жизни ничего больше, чем гуляния жены, постоянные вечера, которые она позволяла себе устраивать и ночные танцы. На одном из таких вечеров, которые полностью его не интересовали, он повстречал юношу. Ещё совершенно молодого, едва двадцать лет исполнилось, в мундире — явно только вернулся со службы, ярко улыбающегося и флиртующего со всеми подряд.       — А вы не знаете, где мистер Ли? — спрашивал он у всех, посмеиваясь.       Это были самые пышные танцы, которые когда-либо устраивала его жена. Вдохновившись прошлым, она решила, что неплохо было бы нарядиться в маски и парики, скрывая свои личности. Так на Чжун Ли появилась маска дракона с золотыми узорами и вырезами под глаза. Правда, от парика он отказался, слишком уж любил свои отрощенные коричневые волосы с оранжевым переливом. В тот день до него дошли слухи, что его кто-то активно ищет, какой-то юноша из совершенно бедной семьи, который неизвестно, как сюда пробрался в маске лисицы.       Чжун Ли нашёл его сам, тот стоял на балконе, любуясь ночным Манхэттеном. Яркие огни блестели повсюду, а из каждого дома лилась рвущая сердце музыка. Костюм, пошитый с иголочки, облегал худощавое, но подтянутое тело юноши. Тот сузил свои глаза, внимательно смотря за каждым прохожим на улице. За дамами в коротких платьях, унёсшимися в пляс; за мужчинами, которые хлопали и подтанцовывали; за уличными музыкантами, которые из всех сил трубили, и, казалось, сейчас взорвутся от переизбытка воздуха.       — Вы меня искали?       Юноша обернулся. Тогда Чжун Ли впервые увидел эти синие глаза, и готов был поклясться, что утонул в них тут же.       — Да, — ответ был коротким, но на устах появилась кроткая улыбка. Он развернулся, вновь смотря вдаль, и мужчине ничего не оставалось, как подойти и устремить взгляд на вид.       — Вам нравится? — протянул парень с маской лисы.       — Что именно? — Чжун Ли не понимал сути вопроса, но его взгляд был прикован к леди, которая то и делала, что прыгала через рельсы и смеялась.       — То, что происходит, время в которое мы живём. Вам не кажется, что это не то, что называют свободой?       Чжун Ли задумался. Свобода? Был ли он когда-то свободен? Он всегда подчинялся законам их страны, исправно нёс службу и, затем получив целое состояние и заключив брак, стал жить своей обыденной жизнью. Но своей ли?       — Свобода тяжёлое понятие, никто из нас не свободен, пока жив.       — Но я хочу, — резко пробормотал Тарталья, сжимая губы, — я так хочу быть свободным. Почему… — Тарталья обернулся к Чжун Ли.       В один миг он сорвал маску и предстал перед ним в своём истинном облике. Совсем юный парень. Совсем молодой, но с такими пустыми глазами.       — Эти люди убивали, я и вы грязные убийцы, но те люди считают себя самыми свободными в этом мире, а мы до сих пор живём с дырами в душе.       — Поэтому вы меня искали? — мужчина всё ещё старался разглядеть его глаза, глубоко погружаясь и ища там ответы, что же произошло с этим парнем, что в таком юном возрасте он так рассуждает, а не просто наслаждается жизнью.       Этот разговор, он поселил в мужчине скорбь, ведь верно, было в них двух то, что отличало от остальных веселящихся сегодня. Эти двое никогда не были свободны. По их рукам текла кровь, но Чжун Ли знал, куда шёл и зачем, а этот паренёк выглядел таким юным и запуганным, что его невольно хотелось обнять. Он лишь искал похожего на него, но нашёл нечто хуже.       После этого вечера он уехал и больше не появлялся, говорили, его опять забрали, говорят, родные решили покинуть Манхэттен, но он нашёл Чжун Ли сам как-то раз в одном из джазовых клубов. Их взгляды вновь пересеклись, в этот раз без масок, но парень лишь отвернулся, и тогда мужчина подсел сам.       — И как же вас зовут?       Тот лишь поморгал глазами, не осознавая суть вопроса.       — Вы… вы можете звать меня Чайльд.       На лице Чжун Ли появилась такая редкая улыбка. Даже глаза заблестели на секунду.       — Рад знакомству, Чайльд.       И так начались их бесконечные встречи: в клубах, на улицах, на вечерах с танцами. Но лишь они не танцевали, они сидели и смотрели на всех, стараясь познать свободу. Тарталья рвался к ней, бежал, хотел стать тем самым юным потомком джаза, пока Чжун Ли не осознавал этого молодого рвения. Он считал свободой лишь конец жизни, никто из тех, кто танцевал, не был истинно свободен. Где-то глубоко в душе Тарталья это понимал, он знал, что они уже узники, оба, но ему так хотелось хотя бы чуть-чуть взглянуть за грань. И он действительно нашёл именно свою свободу.       По клубу, где кружило множество молодых лиц, разливалась музыка. Девушка на сцене активно двигала бёдрами, крича в своей песни, а мужчины подстать ей, со всей силой играли на своих инструментах. Труба разрывалась на весь зал, когда Чайльд внимательно рассматривал лицо Чжун Ли, он искал в нём нечто, что было ясно только ему. Но тот завороженно слушал музыку.       You're goin' to rise up singing       Then you'll spread your wings       Чайльд припустил взгляд и сжал плечо Чжун Ли в своей руке, заставляя посмотреть на него. Очень медленно, чуть ли не в такт музыке мужчина перевёл на него взгляд.       And you'll take to the sky       But till that morning       Тарталья слегка привстаёт, его рука ползёт по лицу Чжун Ли и останавливается на губах, потирая их пальцем. Тот смотрит завороженно.       There's a nothin' can harm you       With daddy and mammy standin' by       Тарталья резко притягивает мужчину к себе, впиваясь в его огненные и мягкие губы, вторгаясь с поцелуем. Глаза того резко расширяются, но он лишь прикрывает их и отвечает на поцелуй, притягивая к себе парня за его яркие волосы. Вот, что является свободой.       So don't you cry.

***

      — А я так и думал, что вам нравлюсь, — смеётся Тарталья на одном из вечеров, выхватывая бакал шампанского.       — И почему же? — выгибает бровь Чжун Ли, также подхватывая алкоголь.       Они оба движутся вдоль стены.       — Потому что я для вас та самая неправильность, которой вам так не доставало.       — Ого, — Чжун Ли усмехается, а в этом есть правда. Мир, где каждый хочет быть свободным, слишком свободным, чтобы слышать то, что диктует общество.       Они вновь в углу какой-то шумной вечеринки насыщаются объятиями друг друга, всем плевать в это время, что говорит общество. Почему им не должно быть всё равно, что будет завтра? Что будет даже через час, если они любят.       Хотя Чжун Ли всё ещё скован, всё ещё в рамках, он понимает, что рано или поздно жена захочет ребёнка, что рано или поздно они разойдутся, что их статусы слишком разные, чтобы даже зваться друзями. Но разве тех, что сейчас танцевали на площадях, не отрицало также общество? Разве они должны чего-то бояться?       Всякий раз, встречаясь с синевой глаз, он понимает — нет, не должны.       Он закрывает дверь в комнату, когда на него налетают с бешеной скоростью. Только он успевает вставить ключ в замок, слыша доносящуюся за дверью и со двора музыку, как к его шее припадает горячее смеющееся дыхание. Он кусает и раздувает, пока Чжун Ли не хватает его за шею, сжимая, от чего получает отчаянный довольный стон, и со всей силой валит на пол, восседая сверху. Он целует, оттягивает губу и ластится о щёки. Две руки ложатся на шею Тартальи, от чего на лице того появляется улыбка, он слегка кашляет и смеётся.       — Я могу чуть сильнее сжать, и ты освободишься навсегда, — шепчет Чжун Ли.       Тарталья глотает остатки воздуха, когда рука Чжун Ли ложится на штанину того и нащупывает выступающий пах, из-за которого штаны с новой силой намокают. Он отпускает шею Тартальи, видя на ней наливающиеся следы и даёт тому пощёчину, с лихвой оставляя красный след.       — Извращенец, — бормочет тот.       — А сам-то! — Чайльд хмыкает, смотря на налившийся член мужчины.       — Заткнись, — шипит тот прямо в губы.       На его вечно спокойном лице загорается огонь, и он оттягивает волосы Чайльда, открывая вид на шею и впиваясь.       — Видно же будет! — стонет тот.       — Скажешь, Люмин оставила, — ворчит Чжун Ли, расстёгивая его рубашку.       Тарталья смеётся, очень громко и игриво. Пока мужчина не кусает его за сосок, оттягивая и оставляя яркий след. Смех тут же переходит в громкий стон, Тарталья закрывает руками рот, но те тут же хватает Чжун Ли и прижимает к полу.       — Кричи, всё равно все слишком заняты собой, чтобы что-то слышать.       Их глаза встречаются. Яркий янтарь плавится, становясь настоящим золотом, глубоко погружая Тарталью в небытие, его глаза чистое олицетворение всего неправильного, всей похоти этого мира. Губы Чайльда невольно начинают дрожать, он стремится найти опору, но его резко хватают за подбородок, подтягивая к себе.       — Смотри только на меня.       Тарталья и не помнит, как они с пола оказались на мягких простынях, только чувствует, как на его голову надавливают. Прижимая к подушке, чувствует сзади звериный оскал, чувствует, как его хотят. Каким неправильным становится Чжун Ли с ним.       Задница уже вся в смазке, которую мужчина активно заливал в дырочку Чайльда, проталкивая длинными пальцами. Он разминает ягодицы руками, его член всё ещё в одежде, и тот трётся об вход. Чайльд лишь и делает, что стонет на ласку и отзывается, покачивая бёдрами. Его член изливается на кровать. Чжун Ли чувствует, как мокнет покрывало, и довольно выдыхает. Он усмехается и отходит, оставляя Чайльда на время в полном одиночестве, тот лишь следит за действиями мужчины. Как тот открывает окно, и в комнату вливается холодный воздух, освежая пыл вместе с музыкой джаза, которая проникает в каждый сантиметр комнаты.       Их взгляды вновь пересекаются, Тарталья садится на колени, ожидая дальнейших действий, но Чжун Ли никуда не торопится. Он идёт в такт музыке к кровати, каждый его шаг отточен, уравновешен, но другое говорит огонь в его глазах.       Он одним рывком подминает Чайльда под себя, расстёгивая джинсы и разводя ноги парня, и наклоняется к нему чуть ли не вплотную. Он шепчет прямо в губы:       — Стони так, чтобы заглушить эту музыку дьявола.       И он стонет. Стонет от того, как член входит в него, стонет от этих равномерных действующих на всё тело движений, стонет от этого взгляда, который сжигает его изнутри. Его мнут, размельчают, уничтожают. А тот только и рад, рад наконец оказаться в другом мире с тем, за кого готов отдать жизнь. Он чувствует, как скребут его плоть, как рвут на части шею, кусая и облизывая.       Они вновь сливаются в поцелуе, и тело реагирует как в первый раз. Так же извиваясь и прося ещё и ещё, чтобы его утешили в объятьях, чтобы забрали в новый мир.       — Давай уедем, — шепчет Тарталья, зажигая фитиль. Он закрыл шторы, чтобы ему не мешали огни ночного города, а музыка уже начала стихать.       Чжун Ли лишь смеётся, закуривая сигарету и трепля по юным волосам.       — Ты в самой свободной стране мира, малыш.       Но Тарталья не согласен, сколько бы месяцев, лет не прошло, он по-прежнему в оковах, и эти оковы сжимает мужчина напротив, закрыв на ключик и проглотив его целиком.       — Твоя свобода, — шепчет Чжун Ли, — заканчивается там, где начинается моя.       И губы обжигает поцелуй. Целомудренный, но находчивый. И Тарталья, как всегда, подчиняется, соглашается, ведь он не может уйти от того, кто заканчивает его свободу, ведь без него её не будет вовсе. Потому что он не богат, его родители не имеют огромного наследства. Он лишь маленькая фигурка во всей этой истории, и не будь здесь человека напротив, он бы трудился на фабрике, строча обувь и не находя денег даже на клубы. Даже на то, чтобы праведно послушать уличных музыкантов. И он слышит, слышит вдалеке звук трубы. Он ненавидит этот звук. Ненавидит музыку, созданную самим дьяволом.