Лак гримёрок, запах стали

Бестужев Революция. 18:21 ну то есть в твоём понимании из третьей нужно идти в первую вместо четвёртой Бестужев Революция. 18:21 ЭТО НЕЛОГИЧНО Бестужев Революция. 18:21 как ты собрался оружие переворачивать, тебя в это время противник заколет десять раз

Вы. 18:23

Именно по этой причине и придумали артистическое фехтование — чтобы никто никого не успел заколоть. Работа с партнёром, да будет тебе известно, подразумевает, что ты ждёшь действия и не реагируешь раньше его наступления.

Бестужев Революция. 18:23 работа с партнёром подразумевает то что вы всё ещё действуете в рамках АДЕКВАТНОСТИ       — Связь со спутником потеряна, — ох и не нравятся ему эти ухмылки Трубецкого, ох и не нравятся…       Серёжа отрывается от экрана телефона и выныривает в существующую реальность. Он не в зале, он в кофейне напротив работы Трубецкого, и Сергей сидит перед ним, и Сергей ждёт, пока он наконец перестанет заниматься своими делами. Некультурно…       — Может, ты всё же обратишь на меня внимание? — Трубецкой действительно ухмыляется как-то до крайности подозрительно. — С кем ты там всё переписываешься?       Тебе, Серёжа, лучше этого не знать.       — Да так, — Муравьёв неопределённо пожимает плечами, чувствуя себя до мучительного странно и неловко — чувства, которые ему по природной уверенности в себе испытывать доводилось крайне редко. — Просто. Извини, я здесь, с тобой. Отвлёкся.       — Я заметил. Тебе что, даже по вечерам не дают покоя? Ученики? Или деканат?       — Нет, нет, — Серёжа поспешно качает головой и хватается за кружку — и краем сознания думает, что ведёт себя как идиот, а ещё наверняка выдаёт свою внезапную нервозность с головой, чем вызовет у Трубецкого массу вопросов. Ему пишут не ученики — все, у кого он репетиторствует, до невозможного благовоспитанные люди, которые не позволят себе писать вечером. Ему пишет кое-кто похуже. — Это так. Рабочие моменты.       — Рабочие… — Сергей растягивает края губ и безмятежно поправляет манжеты рубашки. — Рабочие моменты, дорогой мой, неплохо бы заканчивать тогда, когда рабочее время заканчивается. Уж поверь моему опыту…       — Я верну тебе эти слова, когда через пять минут у тебя зазвонит телефон по работе, и ты начнёшь отвечать, — сумрачно обещает Серёжа. Трубецкой хмыкает — замечание более чем оправданно.       — И всё-таки меня беспокоит, что ты уже третью неделю ходишь злой, как чёрт, на Николая Павловича смотришь так, будто он тебе из окна предложил выброситься, а твои шутки насквозь пропитаны сардоническим ядом. Где Серёжа Муравьёв-Апостол и куда ты его дел? — за улыбкой Сергея скрывается явно больше, чем видно на первый взгляд. — Только не говори, что этим всем мы обязаны чемпионату. Ты ещё никогда так долго не дулся.       Да. Никогда. Только теперь у Серёжи вместо внутренностей — какое-то сумбурное месиво, он даже по полочкам свои мысли разложить не может, и это бесит ещё сильнее.       — Нормально всё, — выплёвывает он, запоздало надеясь, что хотя бы это не звучит слишком грубо. — Ты лучше скажи, разве нельзя из третьей защиты взять сразу первую? Как по мне, так это абсолютно логично!..       Брови Трубецкого ползут вверх — и где-то внутри разливается секундное удовлетворение. Сергея не так-то просто удивить.       — Ты хотя бы раз, — вкрадчиво начинает он, — можешь побыть здесь и сейчас и не думать о фехтовании? Мы не в зале, чёрт возьми, Серёжа, и не на репетиции, или ты… о. О святые угодники. — Сергей не то что удивлён, Сергей не то что смеётся — Трубецкого вообще иногда бывает чудовищно сложно разгадать в его эмоциях. — Это то, что я думаю.       Боже, да только же не это.       Серёже срочно пора перехватывать парус и идти в контратаку, пока Трубецкой своими меткими выстрелами не пустил ко дну весь его корабль конспирации — хотя было бы там что скрывать, этот корабль и так изначально еле живой, у него дно пробито и трюм стремительно заполняется морскими волнами, куда там ещё стрелять…       — Серёжа, я прошу тебя, прекрати своё…       — Нет, — Трубецкой роняет полуистерический — правда ли? — смешок и безотрывно смотрит на Серёжу. Куда бы деться от его пронзительных взглядов… — Ты переписываешься с тем мальчиком из «Революции». Господи, ты действительно переписываешься именно с ним. Так вот что случилось.       — При чём здесь вообще «Революция»!.. — Серёже бы вскипеть, броситься в спор — но его хватает только на то, чтобы вяло поморщиться и ощутить слабый прилив крови к лицу — какой позор, какой же позор… не хватало ему только дешёвых сцен. — Я тебя спрашиваю про первую защиту.       — Нет, Серёжа, — Трубецкой наклоняется чуть вперёд и словно захватывает его в тиски одним только взглядом голубых глаз — и не вырваться, и не дёрнуться, и не вдохнуть как следует. — Ты спрашиваешь меня не об этом. Ты спрашиваешь, как поставить на место этого мальчика, который, судя по твоей точке зрения, вообще по ошибке попал на эти соревнования. Ну, если я всё правильно понял.       Ах ты чёрт.       Ну нельзя же с такой хирургической точностью вскрывать все его секреты…       Серёжа не хочет ставить Бестужева на место. Серёжа даже не хочет, чтобы тот на соревнованиях не оказался, даже если бы представилась такая возможность, — Серёже надо всего лишь подтвердить свою правоту, убедиться, что он ещё хоть что-то в арт-фехте смыслит, что он не безнадёжен и ещё может сказать веское слово…       — Ну зачем ты так? — кровь начинает стучать в висках мелкими молоточками, и кофе вечером здесь явно ни при чём.       — Скажи мне в лицо, что я не прав, и я немедленно извинюсь, — Трубецкой пожимает плечами с видом человека, осознающего собственную правоту и неоспоримость высказываний. — Серёжа, это всё закончилось. Мы работаем дальше. А если нет — то, может, ты наконец расскажешь мне, что у тебя происходит на самом деле, — Сергею приходится сделать акцент на этих словах, — что ты и на себя не похож, и дальше двигаться не в состоянии.       Трубецкой прав — Серёжа действительно застревает. Застревает в себе, в собственных мыслях, увязает в непроглядной тоскливой мгле — грешно подумать, но жалеет себя, хотя за ним отродясь такого не водилось.       Переписывается с тем мальчиком из «Революции».       Бестужев, шельмец, после встречи в спорткомитете не пишет ни тем вечером, ни на следующий день: Серёжа морщится от мысли, что подсознательно ждёт уведомления с пометкой «Михаил Бестужев-Рюмин хочет добавить вас в друзья», потому что нет, он сам совсем не хочет себе в друзья никакого Бестужева-Рюмина, это всё козни дьявола и происки нечистых сил, но всё-таки…       Всё-таки Бестужев-Рюмин успевает за те короткие пару встреч посеять в душе Муравьёва такое смятение, ввести в которое не удавалось ещё никому. Бестужев-Рюмин задаёт меткие вопросы. Бестужев-Рюмин искрится неподдельной радостью, когда говорит о фехтовании, — сам Серёжа не уверен, что может вспомнить, когда в последний раз с такими же сияющими глазами рассказывал о том, как освоил новое уклонение или как придумал потрясающий сюжет для очередного номера.       Зато восторг Бестужева слышится даже через текстовые сообщения — в них звенят даже буквы, в них слышатся удары клинков вперемешку с переливчатым смехом, в них плещется жизнь.       Для Муравьёва же фехтование давно стало только бесконечной гонкой — бесконечным доказательством теорем для самого себя.       Выступить лучше. Сделать чище. Натренироваться так, чтобы не уставать в процессе. Быстрее. Сильнее. Лучше. Лучше. Лучше.       Лучше, чем кто, Серёжа?       Только вот Бестужеву, кажется, наплевать, с кем он соревнуется — он постоянно роняет в переписках фразочки вроде «мы придумали, и нам понравилось», «я тут Паше показал, он сказал, будем ставить», «кажется, нас взяли на фестиваль!!!» и прочее, прочее, прочее. Убийственно искреннее, но абсолютно не вяжущееся с представлениями о фехтовании самого Серёжи.       У Николая никогда не было этих почти на грани фантастики «я принёс, и мы поставили». Были читки классической литературы, где фигурировали дуэли, — с непременным анализом героев, объяснением контекста эпохи, работой над персонажем. Были обсуждения собственных наработок — почти защита проекта, а не свободный полёт фантазии.       Серёжа всегда считал, что только так и правильно.       Только вот у Бестужева, судя по его словам, ничего этого не было — а он всё равно фехтовал, словно бы и не думая о пресловутой правильности.       А сейчас он и вовсе заявляет, будто ошибается Серёжа, а не он сам.       Серёжа, который фехтует практически полжизни.       Что ещё ты скажешь, мальчик Бестужев-Рюмин?       — У меня всё в порядке, — медленно, словно выдавливая из себя ложь по каплям, произносит Серёжа. Трубецкой не дурак — Трубецкой ему не поверит. — Я справлюсь.       — И с чем же ты собираешься справляться, если у тебя всё в порядке? — Трубецкой иронично вздёргивает бровь. — Серёжа, я не собираюсь читать тебе нотации, но, может быть, ты всё-таки прекратишь вот это всё? В лицо мне врать, по крайней мере.       — Я и не…       — Не хочешь рассказывать — бога ради, это твоё дело, — Трубецкой не даёт ему продолжить, — но хотя бы не ври. Пусть мне и сложно понять, с каких вдруг пор я лишился твоего доверия.       — Прости. — Серёже вдруг становится почти стыдно. Пожалуй, в последнее время он слишком много извиняется, и с этим явно пора заканчивать — не с извинениями, но с ситуациями, где они требуются. — Ты вовсе не лишался. Но сейчас мне действительно… — он шумно выдыхает через нос, прикрывая глаза, — нужно разобраться самому.       — Эти юноши так быстро вырастают, — растроганно смахивает несуществующую слезу Сергей. — Я почти тронут.       — У меня всё будет в порядке, если такая формулировка тебя устроит. — Муравьёв устало трёт виски. Устало. Да, именно то слово, вдруг понимает он.       То, что ускользало от него всё это время. То, что билось под кожей невидимой пульсацией.       Неунывающий, бодрый, всегда энергичный Серёжа Муравьёв-Апостол — он просто немного устал.       Только вот от чего он устал?       — Знаешь, если бы ты хоть иногда слушал кого-то из окружающих, я бы взялся посоветовать тебе взять перерыв, — без предупреждения сообщает Трубецкой. Да с каких же пор Серёжа стал ходячей мишенью, что в него можно так выпускать пули всем, кто находится рядом… Разве не учили, что заряженное оружие нельзя направлять на человека? Или просто Серёжа перестал быть человеком и превратился в бездушную машину?       Холодную и чопорную, как сказал в спорткомитете Миша.       Холодную. Как сталь клинка, как обжигающий металл гарды.       Чопорную — как всё воспитание Николая.       — У нас и так на носу летний перерыв, — без эмоций отвечает Серёжа, зная, что Трубецкой подразумевает совсем не это.       — Когда я говорю «перерыв», я имею в виду именно то, что ты прекратишь свои саморазрушительные настроения и действительно дашь себе отдохнуть, — Трубецкой же его как облупленного знает. — Если ты думал, что я не запомнил твоих обещаний поселиться в зале — вынужден тебя разочаровать, я прекрасно их помню и даже не очаровываюсь мыслью о том, что это был пьяный бред страдающего романтика.       — Я бы непременно взял паузу, если бы она была мне нужна, — голос Серёжи звучит ровно, почти как серия уколов на шагах — не подниматься, не опускаться, держаться на одном уровне. — Только вот если смотреть правде в глаза — мне совершенно не с чего было устать. Ты это знаешь, Серёжа.       — Если я что-то и знаю, так это только то, что ты окончательно спятил, — бормочет Трубецкой.       Может, не так уж он и неправ. Бестужев Революция. 19:15 я если что без наезда !! Бестужев Революция. 19:15 хочешь, встретимся и поставим эксперимент? Бестужев Революция. 19:15 просто так действительно не делается, ты же инстинктивно возьмёшь четвёртую       Телефон вспыхивает серией уведомлений и не торопится гаснуть, являя миру экран блокировки с изображением куста сирени и ёмкой надписью «Le rêve demande du travail».       — А ещё по пути к мечте хорошо бы не выгореть дотла, — замечает Сергей, глядя, как муравьёвский взгляд моментально приковывается к экрану, — и ответь уже этому мальчику. Затрудняюсь, правда, разгадать, кому это нужнее — ему, потому что он ждёт ответ, или тебе, потому что ты знаешь, что он ждёт.       В Трубецкого иногда хочется чем-нибудь кинуть.

***

      Серёжа упрямится ещё неприлично долго — пытается то ли переломить себя, то ли — с собой же договориться. Мальчик из «Революции» (Миша, его зовут Миша, только Серёже почему-то почти жжёт язык это имя) пишет задорно и искренне — он будто не оставляет попыток вытащить из Серёжи того Серёжу, который был раньше и которого обстоятельства ещё не заковали в железные латы непоколебимой отстранённости и замкнутости.       Доходит до того, что посреди этих пяти тренировок — Серёжа не считает, нет, — прошедших с начала их переписки до нынешнего момента, даже Николай Павлович останавливает занятие и просит Серёжу расслабиться и действовать чуть спокойнее. Серёжа отстранённо думает, что, если уж сам Николай просит быть поспокойнее, дело совсем плохо, но исправить ситуацию никак не может — он и так совершенно спокоен, спокойнее всех вокруг, вместе взятых, просто очень сосредоточен.       Только вот на чём именно — вопрос открытый.       Очередное сообщение от Бестужева падает в районе двух часов ночи — голосовое, Бестужев, в два часа ночи, ты хоть думаешь головой своей, — но Серёжа вдруг ловит себя на пронизывающей ледяной иглой мысли о том, что на самом деле не испытывает раздражения: он просто убеждает себя в оном.       Бестужевский шарм чем-то похож на туманообразную субстанцию — и не поймать, и не проигнорировать. Туманообразная субстанция сейчас отливает галактически-голубым.       — Слушай, может, мы всё-таки пересечёмся? — посреди полумрака апостольской квартиры Мишин голос звучит жизнерадостным фонтаном. — А то всё текстом да текстом, мне кажется, ты бы при личной встрече порассказывал намного больше, да и к чёрту эти соцсети, пойдём гулять, там лето уже почти наступило! — Серёжа практически может увидеть, как Бестужев встряхивает медовыми вихрами, и прикусывает себя за уголок губ, чтобы не расплыться в улыбке-ухмылке. На фоне голосового у Бестужева что-то падает — и тот вполголоса матерится, попутно извиняясь перед собеседником. — Короче, напиши мне, ладно? Я свободен завтра и в пятницу, если у тебя нет тренировок, может, мы сходим поесть пышки на Большой Конюшенной? Ну, если только ты не держишь режим спортивного питания. Ха.

Вы. 2:05

У меня тренировки каждый день, кроме вторника, субботы и воскресенья — если не ставят внеплановые. Так что в пятницу, боюсь, разве только в промежуток между 16:30 и 19:00.

Вы. 2:06

И да, в основном я держу режим спортивного питания, но от пары пышек, полагаю, ничего не случится.

      А вот от пары пропущенных ударов сердца может случиться аритмия, и Серёжу передёргивает от осознания, что он как будто бы нервничает, отправляя незамысловатые сообщения.       Николай бы, кстати, поспорил: тренер всегда утверждал, что от единоразового нарушения режима в чём бы то ни было — в пропуске тренировок или беспечном подходе к упражнениям, в нарушении режима или неделе питания в Бургер Кинге — до систематических отклонений всего один шаг. Серёжа мнение разделял, но ещё умел очень хорошо держать себя в руках и не скатываться во второе нарушение сразу после редкого первого.       Думают они себе в «Революции», что имперцы такие правильные и на слабо их не взять? Да как бы не так.       Серёжа, к сожалению или к счастью, на слабо ловится более чем надёжно. Бестужев Революция. 2:06 забились! в пятницу в 17 на выходе с Адмиралтейской Бестужев Революция. 2:06 спишемся ещё Бестужев Революция. 2:06 доброй ночи!))

Вы. 2:09

Приятных снов.

      Он только что согласился на прогулку с бойцом из противоборствующего клуба.       Он только что, господи, согласился погулять с человеком, которому проиграл месяц назад.       Возможно, ночью действительно стоит почаще спать, чтобы не случалось вот таких идиотских ситуаций — а в том, что в последнее время Серёжа действительно чуть ли не каждый день ощущает себя идиотом, он не сомневается, и это почти единственное, что не вызывает вопросов.       Расклад не самый здоровый — но, наверное, стабильность хотя бы в чём-то должна радовать уже по факту своего наличия.       От Бестужева приходит стикер с изображением рыжего кота, держащего на лапе сердечко, — Серёжина адекватность начинает коротить и вырубается, словно где-то в щитке выбивает пробки.       На кота ему ответить уже нечего.       За эти пару недель общения — на самом деле, совершенно Серёжей не планируемого — Миша Бестужев-Рюмин успевает рассказать, что он учится на международных отношениях, но, кажется, без связей ему вместо французского посольства светит разве что какая-нибудь Руанда, что в Питере он сразу пошёл в «Революцию», потому что считает тренерский подход Паши Пестеля самым классным во всём арт-фехте, и у них с Пашей даже плейлисты местами совпадают — и на тренировках ему очень весело, потому что можно одновременно ставить номер и петь что-нибудь из любимого музыкального материала, играющего на фоне, а ещё — что у них в «Революции» есть ещё один Миша Бестужев, поэтому к нему можно только по полной фамилии — Бестужев-Рюмин, чтобы не путаться.       Серёжа в откровения не пускается — и с лёгким снисхождением, приправленным любопытством, наблюдает, как Миша пытается выудить из него хоть какую-то информацию.       Но Миша явно не получит всё так просто лишь потому, что ему захотелось. Он получит ровно то, что Серёжа захочет ему отдать.       И Серёжа иногда даже не понимает, почему так упорно пытается выстроить стену — каменную, крепостную, добротную, чтобы ни у кого не получилось её сломать.       Пятничным утром ему приходится взять в универ сумку с формой и шпагой, чтобы потом, не заезжая домой, сразу поехать на тренировку: на него уже давно перестали коситься, когда он неизменно устраивал рядом с собой чехол со шпагой и сжигал взглядом всякого, кто случайно её задевал или пытался травить шутки в стиле «а это что, весло у тебя, да?». Июньский воздух похож на расплавленный янтарь — а студенты в душных аудиториях словно засмоленные внутри экспонаты, которые уже не узнают другой жизни. Он с трудом досиживает последний семинар, получает от преподавателя напутствие на грядущую сессию и с обморочными кругами перед глазами наконец выходит наружу — может, хотя бы возле воды наконец станет попрохладнее.       До Адмиралтейской он доходит пешком — нет никакого желания спускаться в метро или садиться в троллейбус, снова чувствовать себя насекомым под колпаком и безуспешно биться о прозрачные стенки. Он бредёт вдоль каналов, умело придерживая шпагу, чтобы она не стукалась об идущих слишком близко прохожих, и, конечно же, совсем не испытывает неловкости.       Он зачем-то соглашается на прогулку с Бестужевым, которому проиграл месяц назад.       Серёжа, если честно, до сих пор не понимает, зачем.       — А вот и ты! — его едва не сбивает с ног яркий летний вихрь — Бестужев-Рюмин не только вырывает его из пучины собственных мыслей, но и словно бы хватает за руку, заставляя нырнуть в новый омут — совсем не похожий на его, Серёжин, в новом омуте всё начинает вертеться подобно калейдоскопу, мелькать разноцветными огнями и вспышками красок Холи, кружится каруселью и звенит ритмичными мажорными аккордами. Бестужев хватает его за плечи, утягивая в сторону от потока людей, сияет солнечной улыбкой и подставляет ладонь — Серёжа машинально отбивает пять, совсем не задумываясь, уместно ли вообще так здороваться с человеком, если видишь его третий раз в жизни, но до этого он же присылал тебе стикеры с котом и сердечком.       — Привет, — выдыхает Серёжа — именно выдыхает, потому что голос ему внезапно отказывает, видимо, сбиваясь от такого наплыва ощущений. Бестужева-Рюмина действительно много — однако это совсем не идентифицируется у него в голове как «неуютно», «некомфортно» или «опасно». Честно говоря, Бестужев у него вообще никак сейчас не идентифицируется.       Разве что туманообразная субстанция разливается где-то в висках и приобретает золотистую окраску.       — Пойдём, пока народ не понабежал, — неунывающий Бестужев качает головой в сторону пышечной и зачем-то подмигивает.       Внутри у Серёжи на мгновение вспыхивает и тут же гаснет фонарик.       Таких фонариков у него не зажигалось со времён самой первой поездки к морю.       Рёбра почему-то сводит судорогой — словно кто-то попытался их раскрыть, но они подобно ракушке с усилием схлопываются обратно.       Пока народ не понабежал. Да как же.       — Тебе принципиально брать пышки именно там? — стараясь не выдать настроение «в гробу я видал туда тащиться», интересуется Серёжа.       — Ну да, там самые вкусные, — Мишиной наивной уверенности разве только позавидовать.       «Вообще-то нет, — думает Серёжа, — но откуда тебе знать».       Как банально. Наверное, и в «Подписные издания» таскается, и в «Этажах» на крышу лазит. Серёжу, если честно, от таких личностей подташнивает, равно как и от Подписных.       — Если пройти чуть дальше, — Миша, кажется, умеет читать мысли — иначе сейчас Серёжины снобистские подозрения не разбивались бы с треском, — будет милейшая подворотня. Там тоже делают пышки, стоят живописные столики и скамейки, а ещё стены в лучших традициях андеграунда — но это совсем не то, — он рассказывает так, будто прожил в этом городе как минимум две жизни. — Они там плотные, а на Большой Конюшенной — совсем воздушные. Кстати, ты знал, зачем там в ведёрках на столах бумажные листочки? Я сначала думал, это чтобы писать романтические записки, но, оказалось, всего-то чтобы держать пышку и поменьше пачкать руки… Занятно, да?       — Угу.       Очень занятно.       — Обожаю пышки с молочным коктейлем, — шепчет Миша, когда они стоят в очереди. — Но это в Купчино, тут так не делают… Наверное, съедим здесь, да? У тебя вещей много, я думал, мы возьмём пышки и пойдём гулять, но тебе неудобно будет, поэтому вон за тот столик лучше встанем, смотри, там сейчас освободится… хочешь, я туда вещи кину, чтобы не заняли?       Хочу, чтобы ты тараторить перестал, — возникает мрачная мысль где-то на подкорке, но Серёжа, с некоторых пор раздвоившийся на пару отдельных сущностей, сглатывает эту мысль и говорит вслух:       — Не надо. Возьмём и пойдём.       — Тогда возле воды сядем, — у Миши ещё сильнее начинают искриться глаза — он чуть ниже Серёжи, но эти искры как будто приподнимают его над полом. — На ступеньки, ладно? Там, где катера причаливают и людей нет.       — Наверное, именно поэтому их там и нет, — флегматично замечает Серёжа, но послушно следует за Бестужевым, сжимая пакет с пышками и салфетки.       — Получается, у нас только один общий свободный день, — Миша разворачивает свой пакет, когда они наконец усаживаются на тёплых гранитных плитах. — Смотри, у меня сахарной пудры больше, хочешь? Угощайся. Я сопоставил — в воскресенье ни у вас, ни у нас тренировок нет. Вы так часто занимаетесь — что вы делаете?       «По понедельникам оттачиваем технику, по средам муштра по физподготовке, в четверг трёхчасовая репетиция номеров, в пятницу избиваем друг друга, и каждую тренировку морально избивают нас». Как-то так, Миша.       — По пятницам — сценический бой, — Серёжа аккуратно надрывает пакет и тоже пододвигает к Бестужеву — пышки, на самом деле, почти одинаковые, даже количество пудры не сильно отличается, но открытость Бестужева даже в таких вопросах подкупает и заражает. — Всегда есть чем заняться.       Миша закатывает глаза.       — Если ты думаешь, что я пришёл выведывать ваши тёмные тайны, клянусь тебе: я здесь совсем не за этим, — он смотрит на Серёжу так, будто тот уличил его в чём-то неблагопристойном и теперь пятнает его репутацию своим постыдным предположением. — Я вообще не рассматриваю вот это всё, — он неопределённо обводит рукой пространство, — через призму «враги собрались на светский приём». Потому что в арт-фехте врагов нет, Серёжа. Есть только те, у кого можно научиться чему-то новому.       — И чему ты учишься у нас?       — Ну, — Миша абсолютно бесхитростен в своих суждениях, — у вашего Трубецкого, например, очень красивый выпад. Такой классический, ровный. Абсолютно прямая линия.       — И почему «классический» от тебя звучит скорее как минус, — едко роняет Серёжа.       — Потому что тебе хочется так воспринимать, — парирует Миша. — Ты сам говорил — у меня, например, узкая стойка, но это профдеформация — у нас в пансионе даже специальные упражнения были, чтобы шаги поменьше и побыстрее делать. Это эффективно, но не всегда красиво — а в арт-фехте мы за красотой, а не за поражением противника.       Он откусывает пышку и случайно пачкает кончик носа в пудре — выглядит почти как лисёнок. Внутри у Серёжи вихрем проносится желание протянуть руку и стряхнуть — и он вовремя тормозит себя, чтобы этого не сделать. Миша, к счастью, замечает и сам: ловким движением стряхивает пудру с носа, но тут же ссыпает её себе на джинсы.       — Ты учился в пансионе? — чтобы выгнать из головы непотребные мысли определённо странной природы, спрашивает Серёжа.       — Ага, — Миша яростно отряхивает штаны. — В пятом классе перешёл. Я же из-под Нижнего, у нас там не что чтобы очень много спортивных школ, все — в городе, а туда регулярно на тренировки кататься — с ума сойдёшь. Ну, мы с матерью убедили отца, и, в общем, я до самого выпуска там учился… а дальше — универ, Паша Пестель, и вот мы здесь.       — Ты быстро переключился.       — На самом деле, нет, — Бестужев-Рюмин достаёт из рюкзака влажные салфетки, по всей видимости, неудовлетворённый чистотой джинсов: человек-катастрофа. — Надо салфетки? У меня много, пользуйся… Первые месяцы со мной вообще никто в паре работать нормально не мог — ржали, что уйдут без конечностей и без головы. Шутки шутками, а я рефлекторно сразу после защиты в атаку шёл совсем не по сценарию, один раз так Кондратию чуть плечо не снёс… Стыдно было — кошмар! Но потом стал отучаться…       — Не скучно после спортивного? — Серёжа едва успевает напомнить себе следить за временем, потому что разговоры с Бестужевым-Рюминым похожи на танцы с феями из легенд: кажется, что прошло пять минут, а минует сотня лет. А если опоздать на тренировку к Романову, то можно самостоятельно себе верёвку намылить по пути…       — Не-а, — Миша вдруг улыбается так солнечно и задорно, что Серёже хочется одновременно прикрыть рукой глаза — слишком ярко — и не отводить их вовсе, впитывая всё это внезапное, подаренное ему без повода тепло. — Мне так понравилось, что вы не соперники ни с кем, и можно просто дружить, что больше и не хочется никуда уходить. Вам нечего делить, вы все заодно, понимаешь? Оказалось, это всё, чего мне не хватало. Чтобы вы были заодно. Мы даже на выставки и в бар вместе ходим с ребятами. И не надоедает даже, хотя мы и так видимся трижды в неделю.       — Мы только с Серёжей Трубецким так, — откровение вырывается почти помимо воли, Серёжа ведь не хотел ничего рассказывать о себе — но сейчас иррационально хочется выложить всё, потому что Бестужев-Рюмин располагает к себе, потому что ему — такому безоглядному и открытому — почему-то тянет довериться.       А ещё тянет немедленно позвонить Матвею и сказать, что он, Серёжа, прямо сейчас наломает дров, и хорошо бы кому-нибудь его остановить, прежде чем произойдёт что-то непоправимое.       — Давно знакомы?       — Всё время, — язык развязывается сам собой, и Серёжа впервые в жизни не может себя остановить, хотя и говорит немного неловко, словно выбалтывает все свои секреты. — Он занимается дольше меня. Когда я пришёл, он фехтовал уже три года. Мы с ним долго не могли найти общий язык. Я считал, что он слишком себе на уме, весь из себя пафосный старшеклассник, на хромой козе не подъедешь. Ненавидел с ним в паре работать. Ты ему укол, а он — острие выше, куда колешь. Ты шаг делаешь — а тебе «колено не заваливай, ниже опустись». Как будто мне от Николая Палыча не хватало. А спустя время оказалось, что это он специально мне подсказывал — чтобы от Романова не прилетало.       — Какие у вас интересные взаимоотношения, — Миша хихикает, изворачиваясь на каменных плитах и складываясь в позе лотоса — как ему удаётся сделать это в джинсах, Серёжа ответить затрудняется. — А потом что случилось?       — Потом, — Серёжа коротко ухмыляется, вспоминая тот легендарный вечер, — потом мы так ещё год друг на друга огрызались. Вышли однажды с тренировки — и ругаемся, я даже не помню, по какому поводу это было в тот раз. Идём куда глаза глядят, орём всё громче, ну и… в общем, до драки уже почти дошло. Я его, он меня, несильно, но сцепились. А навстречу наряд идёт — я бы их и не заметил, а Серёга вдруг выпрямляется, смотрит, как они на нас идут, хватает меня за руку — и во дворы. А наряд за нами. И правильно, среди бела дня драка на улице… Думал, нас сразу в отделение, позора не оберёшься. А Трубецкой знай себе мчится, я уже сто раз потерялся в этих дворах. Очнулся только в парадной, он дверь захлопывает, ключи достаёт, говорит — пошли, пересидим. А он к себе домой нас привёл. У него тогда отец в отъезде был, дома никого, — Серёжа прикусывает уголок губ, погружаясь в воспоминания. — Налил чай, посадил перед собой — спрашивает, мол, ну и какого чёрта. Он тогда уже в универ поступил на первый курс, мозгов побольше было, хотя порой кажется, что он родился таким — взрослым и умным… Подружились. Оказалось, надо было всего лишь поговорить. Уходили с тренировки заклятыми врагами, а на следующую пришли уже друзьями.       — И для этого надо было целый год ругаться? — любопытствует Миша. Бутылка с водой в его руках опасно сжата — Серёжа прямо видит, как он её сейчас откроет и весь обольётся.       Заодно и Серёже достанется — конечно, дело только в этом.       Конечно, только поэтому ему в этот раз не удаётся пересилить собственную сдержанность: вместо ответа он выдёргивает бутылку из Мишиных рук, выдыхает на два счёта, откручивает крышку без риска залить водой всё вокруг и протягивает бутылку обратно.       И без того большие Мишины глаза сейчас от удивления становятся ещё больше.       Наверное, Серёжа идиот.       — Облился бы, — Серёжа ненавидит искать оправдания, да и с чего ему оправдываться, но сейчас кажется, будто он пытается кого-то обмануть. — И так пудрой уже обсыпался, надо было ещё водой шлифануть?       Миша вдруг улыбается — как-то совсем по-другому, не так, как было пять минут назад.       С каких, интересно, пор Серёжа начинает различать его улыбки?       — Отвечая на твой вопрос — нет, для этого не нужно было ругаться целый год. Возможно, было надо, чтобы нас с самого начала чуть не поймал наряд полиции.       Бестужев-Рюмин улыбается, чёрт возьми, так, будто понял что-то, чего не понял Серёжа, а Серёжа, если честно, ненавидит чего-то не понимать. Он моментально схлопывается — точь-в-точь морская раковина, между двумя состояниями не проходит и минуты.       Это всего лишь бутылка с водой. Не больше.       — Здорово, если бы и побыстрее, и без вмешательства полиции, — роняет Миша, совершенно не объясняя смысла сказанного, и вскакивает на ноги. — Ты вроде говорил, что свободен до семи? Мы можем ещё немного прогуляться и послушать музыкантов, а потом ты поедешь к себе на тренировку.       Серёжа согласен — ему желательно отвлечься хоть на что-то, чтобы мысли наконец пришли в порядок, а в голову перестала лезть всякая ерунда. Или это у Бестужева-Рюмина просто талант вгонять людей в ступор?       — И что, даже не проводишь? — идиотская шутка срывается с языка прежде, чем Серёжа успевает подумать, что ляпнул, но Миша заливается хохотом — и на душе становится чуть спокойнее. Хоть кто-то ценит его глупый юмор.       — Я бы проводил, но, боюсь, моё появление у дверей вашего зала — или где вы там занимаетесь — будет для тебя полнейшим компроматом, — Бестужев-Рюмин почти завораживает своей свободой — у Серёжи почти мурашки бегут от того, как легко он смеётся, как легко признаётся в своих мыслях, как легко их озвучивает.       Наверное, Серёжа бы так не смог.       Наверное, он никогда и не пробовал.       — Но, разумеется, если ты хочешь, я провожу, — невозмутимо заканчивает Миша. — Или мы можем увидеться в любой другой день.       Серёжа замирает: случайно ловит взгляд тёмно-карих Мишиных глаз и на несколько секунд зависает, словно пойманный в капкан.       «Революция» — соперники, но, как говорил Трубецкой, у них нет проблем, чтобы общаться с другими клубами — может, и для Серёжи это не должно стать проблемой? Может, стоит хотя бы попытаться быть немного проще, не городить этих ненужных, совершенно формальных стен?       В конце концов, что, если Бестужев-Рюмин прав — может быть, они все действительно заодно.       Совсем не по разные стороны баррикад.       Миша молчит: сейчас ход принадлежит Серёже.       Первым ответом в голову приходит почти пренебрежительное «мне-то эти встречи зачем», ведь, в самом деле, зачем. Бестужев-Рюмин младше, Бестужев-Рюмин совсем другой — у Серёжи в окружении таких, как он, и не было отродясь.       И Серёже, пожалуй, совсем не хочется знать, что там за сумасшедшие подходы в этой их сумасшедшей «Революции» — там, где можно выступать на каких-то легкомысленных фестивалях, на которых совершенно нет ценителей высокого искусства, и ставить глупые номера про разбойников и драки в тавернах.       Они другие — но подобрать для них точную характеристику Серёжа затрудняется.       Сумасбродные? Расхлябанные?       Свободные?       — Спишемся, — слетает с губ прежде, чем Серёжа успевает сформулировать и тщательно выверить свой отказ. Миша сияет улыбкой — непонятно, кому, непонятно, за что — и хлопает его по плечу.       Серёжа такое не приемлет — но сейчас прилив раздражения вызывает не касание, а то, что он не бесится на такое действие именно от Бестужева, и от этого хочется зарычать.       — У нас каждую последнюю тренировку месяца спортивка — заходи посмотреть, — окончательно добивает его Миша. — Вдруг тебе захочется помахаться в контакт. У нас весело и с этим всем как-то попроще — напиши, если надумаешь заглянуть.       Ответов Бестужев-Рюмин больше не ждёт — наверное, улавливает в симфонии неровного Серёжиного дыхания рваные ноты, которые сквозят в каждом слове, а ещё больше — в надсадном, хрипящем молчании. За такую необходимую сейчас чуткость Серёжа ему благодарен.       Они почти не разговаривают больше — идут молча, и молчание смешивается с галдежом первых летних дней, музыкой из проезжающих мимо машин и гулким стуком Серёжиного сердца — а может, это всего лишь стучит бочка уличных музыкантов, когда они подходят ближе.       Конечно, бочка — в такт «Кино» и в такт Серёжиным мыслям.       Он поворачивает голову, чтобы увидеть, как Мишины губы шевелятся, повторяя слова песни, — только смотрит он совсем не на вокалиста, а на Серёжу.       Где-то между рёбер начинает зудеть, словно сквозь толщу тяжёлого, тёмного, надтреснутого асфальта вдруг прорастает тонким стебельком первый апрельский одуванчик.       И возможно, Серёжа действительно крепко в чём-то ошибается, не понимая самого главного.       Миша улыбается и, не сказав ни слова, говорит намного больше, чем поётся в песне.

Если тебе вдруг наскучит твой ласковый свет,

Тебе найдётся место у нас.

Дождя хватит на всех,

Посмотри на часы, посмотри на портрет на стене,

Прислушайся, там за окном

Ты услышишь наш смех.

— Кино, «Закрой за мной дверь»