как любят покойники

      на месте красных царапин на спине от ногтей покойницы его сердца расцветают синяки, космосом, этой бесконечной вселенной захватывают, а внутри — пустота, загробная тишина и могильный холод, и все это похоже на насилие. нет, они просто играют в изнасилование, даже если ю ми наслаждается, и она даже не подозревает, что он насилует другого на расстоянии. и пока ю бин хватает мертвую за волосы, накручивает их на кулак и вбивается в нее до судорог ног, он представляет — это не ее иссиня-черные волосы, не ее мягкие изгибы, не ее ногти впиваются в его лопатки. не ее пухлые губы, блестящие от слюны, позволяют разлетаться похабным стонам по серому потолку. зашторены окна, чтобы этого не видел реальный мир, а он его удалил из внутреннего, своего мира, из архивов. так выглядит загробный мир? он в аду? перед ним покойница, а он, такой же покойник, потому что — любит. задерживает дыхание, пытаясь не вдыхать трупный запах, он сладкий, вперемешку с цветами. ему противно, скулы сводит от сладости, а ему нужен: пот, пыль, кровь, запах спермы и велосипедных шин, а не клубничного лубриканта и силикона презервативов. откидывает ее, отпуская волосы, та раздвигает гладкие бедра — хотя, казалось, куда еще? у ю бина и так ощущение, что он трахает бездонный колодец, а в нем, — он знает, — узко и горячо, тесно так, что не протиснуться. он ненавидит его за это, за его совершенность, так идеально ему подходит. чертов гений, создавший абсолютно другой, чужой мир, но ему там не место. мир — живой. там, где джа хён готовил еду после гонок; где джа хён принимал душ в его доме, спал на футоне рядом, грея бок своим теплом, надевал его ветровку и весь пропитал разум и одежду, мысли и запах, и не стирать ветровку, и не трогать футон, одинокими ночами накрываясь одеялом и лицом прячась в нем, этом облике, иллюзии его выхода. живой мир, в котором джа хён борется за их несуществующие отношения, пока ю бин мечтает о них в своей голове, лежа в постели и, вцепившись зубами в подушку, мастурбирует на его голое тело, но обрывает связи в реальном мире. только он ему не подходит. он в мире своем: его рука в вагине женщины, к которой у него ничего нет, а в голове только он, движения жесткие, вырывают крики, шершавый язык высунут — и это совсем не сексуально, а он все думает о нем, и вырывается хриплое, пустое: — кончай, — «достала, как ты меня заебала», ласкает клитор почти больно, так, что ю ми выгибается и сжимает его, наконец, бедрами, пытаясь отползти от жестких пальцев. ей нравится, стонет, закатывает глаза, а ее волосы пушатся по подушке, и ему придется выбросить все постельное белье, пропахшее ее телом, духами и шампунем. и это не оргазм, а предсмертная агония. она влажная, сжимается вокруг него, груди в разные стороны смотрят с острыми сосками, но мертвечина его никогда не привлекала. ю бин выходит из нее, стягивает с члена презерватив и оставляет рядом — все равно выбросит белье. и ее…«два гандона», — мысль смешна, каламбур на уровне подъеба. — а ты? — ли ю ми поднимается на локтях, ее глаза все еще мутные после наслаждения. она смотрит на его полувялый член и поджимает покусанные губы: самооценка скачет вместе с уверенностью. пусть затопит мысль, что она нахрен никому не сдалась, и ему особенно. она не нужна. не важна. она этого недостойна, она — хорошая девушка, понимающая во всем. красивая, теплая, и все же живая, с сильным характером. богатая, черт возьми. только он не такой. ю бин ничего не говорит и не собирается ее утешать. потому что это правда: он ее не хочет и не хотел, а возбуждался он только от того, что перед глазами был другой, трахал ее, потому что в мыслях он, он-он-он. тела разные, но ее не трогать было достаточно, чтобы представить твердость и угловатость. не вдыхать запах, не сводить глаз с ее волос. видеть его волосы, это волосы незнакомки, прохожей — и ни больше. только родные, только те, что не рядом. он оставляет ю ми одну в комнате, в своей квартире, прекрасно зная, что там ничего, кроме джека, важного для него нет, потому что важное — далеко, а мать — в больнице, или, не дай бог, пошла на подработку; оставляет ее, надеясь, что она уйдет раньше, как он вернется, проклиная ее за то, что снова появилась в его мире, а он повелся, лишь бы еще раз убедиться в своей никчемности и зависимости, чтобы почувствовать хоть что-то большее, чем пустота. ничтожная надежда на мысль, что он не одинок. но такое — разве не больше, чем одиночество? это нечто темное и грязное, возвышенное у аморалистов — вот так задачка! и он этого достоин, обычный бродяга без ничего, и этого предостаточно для ненависти к собственному существованию. на улице прохладно, а, может, он просто замерз в гробу в виде его квартиры. садится на велосипед. в одной руке руль, в другой — телефон. руки трясутся как у наркомана, и сколько телефон уже видел асфальт, сколько сжимали его в кулаке, экран уже с трещинами. а он не покупает новый, не ломает до конца, потому что есть еще номер. он не обрывает связь, обрывает архивы, ищет, ждет, видит в каждом, и все называют его ёбнутым, — о, он еще хуже, только для них, только для всех, кроме него, него… него… и кто говорит — получал по морде. у него есть номер, хотя давно он уже вышел из общей беседы колибри. сохранил сразу, потому что чувствовал: джа хён — навсегда. он его набирает. и, господи, ю бин точно сошел с ума. в горле застывает крик, похожий на собачий вой, когда раздается уже пятый гудок. это все? это конец? он все испортил, не использовал шанс, когда он подвернулся в последний раз. да, ю бин знает — он виноват, сам все довел до точки невозврата. он не может вернуться к ю ми, не может продолжать ее трахать — не хочет. это то же самое, что пойти на кладбище и выкопать труп и разложить его прямо на грязи в луже собственной блевоты от запаха и окоченелых мышц влагалища. он ничего не хочет. он хотел его, хочет его, его, господи, как он хочет джа хёна, и ю бин станет самым верным псом. он всегда им был, просто себе признавать не хотел, и джа хёну — тем более. а когда он созрел, стало уже поздно. — ю бин… все органы словно ухают вниз, руль ведет и он чуть не падает с велосипеда, когда не справляется с поворотом. и ничто на трассе во время гонок (на смерть) его так не выводит, как голос джа хёна, как его ответ (до смерти). как его имя, произнесенное знакомым и родным голосом. — я чуть не умер, представляешь, — смешок срывается с обветренных губ, телефон держит крепче, чем руль. в нем — вся его жизнь, и плевать, если он разобьется насмерть или попадет под машину. — что? ты где? — голос ровный, но все же удается уловить, как он ломается, трещит, как напряжение между ними. — еду… с ю ми был… ю бин играет с огнем — о, он знает. и что будет больнее: услышать безразличие или ревность? — это хорошо. я беспокоился, что ты остался совсем один. ветер бьет в лицо, отчего-то глаза слезятся и в уголках глаз сохнут слезы. — так зачем ты мне позвонил? надумал вернуться? — мне дали допинг, — говорит ю бин. ресницы слипаются, и все немного смазывается перед глазами из-за непонятного тумана. гребаные слезы. и хотя он не видит, но чувствует, как напрягается джа хён, как застывает в томительном ожидании следующих слов. — сказали, в день финала подлить тебе его. подставить тебя, чтобы наша команда точно выиграла, и я получил деньги, а мать продолжали лечить в больнице. повисает молчание. на той стороне трубки даже не слышно дыхания. ю бин проверяет, не сбросил ли он вызов, но нет, на экране имя джа хёна и считывающие секунды в минуты разговора. — блять, не молчи ты. — он отпускает руль и взъерошивает челку, продолжая крутить педали. — ну, попробуй. — какого хера? — я говорю: попробуй, — повторяет совершенно спокойно джа хён. — ты победишь. — ты долбаеб?! ты понимаешь, че ты говоришь? вы проиграете, а вы столько отдали для победы! — и ты нас тоже довел до финала. — …это неважно. заткнись и слушай! все твои достижения аннулируются, все от тебя отвернутся и будут доставать вопросами и слухами. ты хочешь повторения судьбы твоего дяди? разве ты не ради него все начал? — если из-за этого ты получишь то, ради чего так старался — то хорошо. мне абсолютно наплевать на достижения, которые мне приписали другие. — джа хён с тяжестью вздыхает. — да, мы так много сделали ради победы, но я уже с самого начала знал, что мы все равно не победим. потому что тебя нет с нами. и мин у еще тяжело ходит… хан нам, шелли и джун су стали сильнее, они отдают себя в это, и я их подставлю, но нам не нужна эта победа так, как тебе, как ты бьешься за нее. — это я их подставлю. ты не понимаешь… ты снова все перевернул. черт возьми, что вообще творится в твоей башке? ты всегда таким был. у ю бина чешутся кулаки. как же хочется врезать в это красивое лицо, чтобы выбить все эти мысли из его головы! как он может так думать? и почему он снова сделал виноватым себя, хотя это ю бин подкинет ему допинг? — если они отвернутся от меня после этого, я это выдержу. я привык быть один. — ты слышишь себя?! это я! из-за меня! не из-за тебя. — ю бин… мой дядя не совершал самоубийства. его подставили. и я примерно знаю, кто. я узнал все, что хотел. больше мне— — не говори этого, — он злобно обрывает его. — ю бин… — ты врешь себе! — кричит он в трубку. он всегда был таким. ю бин думал, что за все это время джа хён хотя бы немного изменился и понял свою ценность и принял свои достижения, но — он все такой же. может, никто из них двоих не поменялся. они застыли на одной точке, потому что не могут развиваться порознь. когда они были рядом — достигали вершин. и даже никакое чувство покинутости и отличия от остальных в колибри не стоит и рядом с чувством силы и уверенности в себе, когда он ездил в одной команде с джа хёном, рядом с ним. — ты позвонил мне, только чтобы сказать это? — я скажу тебе, когда тебя увижу. — можем встретиться там, где обычно проводили тренировки. — ладно. ю бин не дожидается ответа, сбрасывает трубку и хватается за руль двумя руками. делать вид, что это не у него дрожал голос, было сложно. он все испортит окончательно. он в этом мире, реальном, где джа хён, а там — жизнь, нужен только для того, чтобы его разрушать. он приезжает на место первым. ставит велосипед в стороне и садится на скамейку. его натурально потряхивает, потому что он не знает, как именно это сказать. «я ебался с другой, но думал о тебе»? «я хочу только тебя, но при этом использовал бедную девушку, влюбленную в меня»? «ну и бред», — вздыхает ю бин, сгибаясь над коленями и впиваясь пальцами в волосы. — «нахер ему это знать. просто скажи, скажи, как есть, уже не станет хуже». он вздрагивает, когда чувствует ладонь на макушке. поднимает голову и сталкивается с серыми глазами. — ты не реагировал. прости… джа хён убирает руку, и ю бин сдерживается, чтобы не потянуться за ней, за ее теплом. — ты откуда? — спрашивает ю бин, осматривая его. ничего в нем не поменялось, только отросли волосы, его вечно растрепанные, вороньи волосы, лезущие в глаза, — это навевает ему воспоминания. — я живу сейчас у учителя росси. — как всегда, — хмыкает сам себе ю бин. «может, приютить его у себя, как в былые времена, мать будет только рада», — но как же это по-детски наивно. джа хён садится рядом. молчит, ждет все, что ю бин скажет еще. — я не собираюсь тебе ничего подливать, — и он говорит. — вы в любом случае победите, — пожимает плечами джа хён. — услышь тебя шелли, дала бы тебе леща. и, честно говоря, я сам хочу разбить тебе ебало. — можешь не напрягаться. ты и так разбил мне велосипед и сердце. ю бин жмурится от того, как больно прозвучали для него эти слова. — сам полез. — да, я виноват в том, что хотел тебя вернуть, — джа хён отворачивается от него, и если до этого он всегда смотрел в гетерохромные глаза, то сейчас прячется от них. — больше не хочешь? «меня». хон ю бин хватает его за ветровку и разворачивает к себе. как же тепло рядом с ним, и кажется, что он начинает жить по-настоящему, пустота заполняется его запахом, жаром и словами. ю бин вдыхает его, пожирает, боится отпустить, схватившись за него, как утопающий — за спасательный круг. джа хён упрямо молчит, и ю бин выдыхает, опускает голову ему на плечо, не выдерживая этого. тот от удивления дергается, а после боится пошевелиться. — уже поздно возвращаться. через несколько дней финал и этого просто не допустят. но… после финала… это еще возможно? — куда возвращаться? нас уже не будет. ю бин ведет носом по открытой шее, и улыбается в кожу, видя, как пробегают по ней мурашки. — а, может, будет. на национальном уровне. в любом случае, — губы щекочут, и джа хён заливается румянцем, краснеет даже шея с челюстью, — к тебе? он поворачивает голову, и они смотрят в глаза, впервые за такое долгое время оказавшись так близко друг к другу. инь и янь, огонь и вода, и прочее дерьмо — о них, и хотя хон ю бин никогда не был романтиком, как ему казалось, но сейчас так потянуло на сравнения… потянуло также, как его к мягким, нежным губам. как бы смешно это не было, но он целовался только раз в жизни, — и то его поцеловали, не удосужившись подумать хотел ли он этого, — но ему кажется, что этот поцелуй с джа хёном — самое прекрасное, что у него было в жизни. ю бин не трогает его, хотя очень хочется обхватить его лицо, погладить щеки, потому что не хочет пачкать его остатками мертвечины. только джа хён прижимается к нему, даже не представляя, и у него нет времени на вину, потому что он наслаждается мозолистыми ладонями и шершавым языком у себя во рту. — я убью тебя, если ты еще раз решишь уйти от меня. — удивительно много от тебя эмоций. — заткнись. ненавижу тебя. — лучше поцелуй меня. и плевать, если кто-то их увидит. ю бин притягивает его за талию, закидывает его бедро к себе на колени и целует, целует-целует.