После шторма/After the Storm

Может, это было даром, что он не мог точно вспомнить, что с ним было или что с ним делали, когда корабль нашли, а его — выносили из мед.пункта. Возможно, он просто-напросто забыл этот период, потому что если бы запомнил — предпочел бы этого не делать. Не запоминать, не думать, не видеть испуганных глаз, не слышать топота ног испуганных спасателей, суетливых врачей. Хотя в целом то, что было после крушения помнилось тоже смутно — отрывками, по большей частью болью и вечной руганью над головой. Вот на ругань у них были и силы, и желание, и настроение. Было бы это всё до крушения, то может и высыпался бы. Но тогда мечтать можно и дальше: их бы не уволили, сам он был бы ужасно внимательным, особенно к битым пикселям, насильникам на борту и Джимми не оказался бы полным ублю безответственным, импульсивным кретином. Сам он не был бы тупым и слепым капитаном, Аня бы была медиком и... В таком направлении можно было думать до безобразия долго. Правда, ничто уже не вычеркнет из памяти всё то время в боли, безответственности, боли, предоставленной его команде, проблемы фирмы и многое другое. Он смутно помнил какие-то нелепые яркие картинки, лепетания их стажёра, который очень старался облегчить положение капитана. Помнил, что Аня очень старалась сделать всё в лучшем виде. Помнил, что в аптечке было абсурдно мало всего, а любые манипуляции с собственным телом казались отдельным видом пыток. Их техник носил то, что просили, отмывал его рвоту, а этот... Неблагодарный вы- Джимми вёл себя с ним как нельзя хуже. Отчасти казалось, что это было заслуженно, это было результатом того, что бывает, если думать только об общей картине. Да, нельзя было удушить второго капитана, нельзя было привязать его к табуретке... Хотя когда сильные пальцы грубо хватали за голову, открывали зажатые челюсти и толкали в глотку таблетки, совсем не заботясь ни о воде, ни об аккуратности, ни о трудах Ани, ни о их дружбе, в такие моменты идея привязать Джимми к стулу казалась и вправду разумной. Время на такие мысли у него появилось относительно недавно. Когда просто лежать стало не больно. Ему по-прежнему не нравилось время перевязок, обработки ран, принятия медикаментов... Всё это в начале приносило неистовые мучения даже в умелых руках медиков. Сейчас было едва ли лучше, но... Лучше. Дверь в палату приоткрыли, косолапым шагом зашла уборщица, держа с собой пополнение разного для палаты: бумага, мыло. Немного полная женщина средних лет бочком прошла мимо его кровати. Приоткрыв веко, он вздыхает. По крайней мере теперь не все на него... пялятся. — Ох, прости-прости, дорогой, я разбудила? Спи, я уже почти закончила... — Она торопливо, но умело расставляет все нужное, он же наблюдает. Периодически, в их короткие встречи, можно было понять, что она относилась к нему... как к ребенку. У неё было много детей, так что, может быть, это просто проступало неосознанно? Хотя его положение недалеко ушло от ребенка. Потом она подошла и поправила ему одеяло, что сползло с груди до бедер, пока он ворочался. Улыбнулась дружелюбно, будто... всё в порядке, пожелала хорошего дня и ушла. В палате снова стало тихо, как и было почти всегда, за исключением прихода врачей, и, поёрзав, зарывается щекой в подушку. В палате было в целом светло, тепло и чисто. Стены были не ярко-белого, а скорее пастельного оттенка, рядом с тумбой ему зачем-то поставили открытки, ему их прочитали, конечно, но... перечитать он их не мог. Кровать была мягкой, подушка удобной, одеяло теплым. Еду пока что не оценить — всё же кормят его через трубочку, но, возможно, и еда будет сносной. Это даже иронично. Будучи в космосе всегда хотелось просто хоть день поесть, поспать и ничего не делать целый день. Как хомяк. А сейчас он только это и делает — ест, спит, смотрит, разглядывая небо из большого окна, наблюдает, как самолет прочерчивает след белым, рассекая облака и оставляя свои картины на голубом небе. Красиво... Помимо злости, когда вся агрессия сходила на нет, а фантазия иссякала, возвращалась вина. Что он наделал? Во что превратил ни в чём неповинный экипаж? Как можно так спокойно... Просто делать вид, что всё в порядке? Зажал тупой замок — мог бы у себя в каюте поселить, выглядело бы неэтично, но это куда лучше, чем оставаться один на один. А Джимми... Разве их дружба не стоила ровным счетом ничего? Все эти годы, всё пройденное, всё это было только пустым звуком? Горло сжимает подкатившей виной и обидой, пока на глаз наворачиваются слёзы. Повезло еще, что веки и слезные каналы уцелели, так бы сидел на каплях. Задышав тяжелее, сипло втягивает носом воздух. Тем, что осталось от носа. Из всех рейсов, что были, такого не было ни разу. Почему всё вышло так? Зачем он вообще остался жив? Возможно, это такое себе наказание за слепоту, за недосмотр, за наивность. Влага скатывается по щеке, укрытой бинтами, намочив и их. Едва ли бы после того, что случилось, он заслужил бы смерть быстро. Если бы они поняли всё позже, что бы было? Джимми бы убил всех? От этого в груди холодеет. Им повезло всем остаться в живых, повезло, что всё не стало еще хуже. Но он ничего для этого не сделал, не позаботился о безопасности и комфорте команды, не решил этот вопрос хоть как-нибудь. Разве стоил сон и еда всего этого? Он же за главного, он должен был следить. Может, если бы он уделял больше времени, Джимми бы не поступил так. Корабль был бы цел. Все были бы в порядке. С горла срывается тихий всхлип, но это в любом случае не слышно — в палате он по-прежнему один. Дышать тяжело, горло давит накатившим чувством жалости и сожаления ко всему случившемуся. Ему было жалко, жалко, что они все перенесли это, что сам он стал обузой. Какой с тебя капитан, если даже тушу до тупого унитаза теперь донести не можешь? Его задача была просто — довезти груз до точки назначения. А не угробить людей вместе с ним. Он еще ни разу не видел никого из них, знал, что живы, но не видел. Это было справедливо. Кто после такого в здравом уме будет его навещать? Может, еще цветов поставят? Ты такой мерзкий... Самому от себя тошно. Ревешь, как белуга, словно кто-то должен тебя пожалеть. Вот тебе и новые вершины и разнообразие, всё включено, спи сколько влезет. Теперь всё казалось справедливым, может ему даже недостаточно досталось за то, что случилось. Хотелось вцепится руками в волосы и завыть от злости, боли и сожаления. Но теперь не было ни волос, ни пальцев. Всё, что он мог — рыдать и хрипеть под писки датчиков, которыми он был увешан как терминатор. У боли на корабле было одно преимущество — он хотя бы не думал о том, что случилось. Погруженный в истерику собственных мыслей, даже не замечает вошедшую медсестру. — Ох, мистер Кёрли, Вам снова больно? — Она говорит так нежно и тревожно, проводит по забинтованной части головы, где ожог был не настолько ужасен и прикосновения допускались. Больно? Да, ему больно. Больно от груза ответственности, который раздавил его, как жвачку. Надо бы прекратить реветь, но это было уже вне его контроля. Настолько жалкий и слабый... — Сейчас придёт доктор... Кажется, причин для боли быть не должно... Ну-ну, возможно, Вас напугало что-то? — Она достаёт чистых салфеток и мягко притирает слёзы, сопли, которые просто нельзя контролировать самостоятельно. Зрение помутнело от набежавшей влаги, и всё, что он может — это издать невразумительный сип. Лучше бы ему было больно физически. Врач и вправду приходит, осматривает его, пытаясь понять причину такого состояния, даже спрашивает что случилось. Кёрли хочется смеяться. Даже просто ответить не может. Какой же ты жалкий..