Я не готова

Что ж, все летит к чертям. Химбароны, воюющие за контроль над линиями. Уличные бандиты, сцепившиеся за объедки. Как и тогда, когда ушел Вандер. Только на этот раз… …Тебя нет здесь, чтобы собрать все воедино, потому что… Потому что кто-то проделал в тебе все эти дыры. Я помню, как моя голова готова была взорваться от давления, как напряжение заставляло глазные яблоки пульсировать. Помню, как голоса рычали в ушах, пинали мое тело, пытаясь загнать в угол, как дворовые дети в переулках голодную крысу. Вспомни Майло, Клаггора… Она не понимала, что мое сердце уже раскалено до предела. Заткнись! Не слушай ее! Я не видела твоего лица, не понимала, что ты зовешь, не понимала, что кричала она. Все было таким громким, таким ярким, огромным… А затем тишина. Грудная клетка горела так сильно, словно там, под плотью, мерцали угольки, совсем как в твоем камине, который ты разжигал только для того, чтобы согреть меня, ведь сам привык не нуждаться. В затылке тут же похолодело. Я хотела только одного, чтобы я ошиблась. Но вот твое лицо в моих руках, на губах темная кровь. Я чувствовала тяжесть твоей головы, когда пыталась удержать тебя здесь, рядом со мной, на уровне моих малиновых глаз. Нет, нет, нет, нет… Зрачок здорового глаза дрожал на месте, когда ты прикладывал все усилия, чтобы сказать мне последние слова. Я бы никогда тебя им не отдал. Ни за что на свете. Не плачь. Ты совершенна. Когда веки закрылись, и ты стал отклоняться в сторону, мертвецкий холод от осознания наполнил мое тело, как тогда, на водах, когда ты помог мне понять, что боль может не только разрушать тебя изнутри, но и выковать что-то более значимое, сильное. Я уже знала, что мне нечего терять. Вай говорила, что я могу починить все. До того, как я все сломала. Она много чего говорила… Она и ты. Вы всегда управляли мной. Теперь так тихо. Что мне теперь делать? В груди поселилось ощущение, будто под бетонными обломками не пара тупых напыщенных топсайдеров, а я. Я даже не пыталась отгонять постоянный звон в ушах или голоса, которые теперь разобрать почти невозможно. Я думала о Зауне, о том, как все изменилось, когда ты ушел. Но больше всего я хотела бы, чтобы ты собрал воедино меня. Иногда я сильно зажмуриваюсь, чтобы вспомнить твое лицо в деталях, горьковатый запах сигар, вспомнить тот момент, когда ты предложил мне помочь с инъекцией в первый раз. Каждую морщинку, шрам, уверенность и защиту, что ты мне дарил вместо тумаков, когда я снова ошибалась. Но все, что я видела это тяжелые веки, кровь и жизнь, ускользающую из твоего тела. Я позволила Паудер умереть. Но Джинкс… Есть ли в моей голове место для Джинкс теперь? Я так не думаю. Я не знала, куда себя деть, и приходила к тебе каждый день в одно и тоже время только для того, чтобы посидеть на столе, представляя, что в моих руках теплеет металл и он действительно теплел, потому что я крутила эту безделушку для инъекций в пальцах чаще, чем оружия в последние дни. Можешь себе представить? Иногда шепота и разрядов, которые пронизывали позвоночник, стоило очередному имени возникнуть в недрах моей черепушки, становилось так много, что я просто позволяла этому мной управлять. И тогда даже казалось, что все в порядке. Просто немного дергало или шатало из стороны в сторону. Шелест голосов исходил одновременно изнутри и снаружи. Кто-то лаял периодически на задворках, а мое тело отвечало на это, как на электрошоки. Если представить, что звуки исходили из радиоприемника, было… Честно говоря, ничего не менялось. Было все также паршиво, а я сумасшедшей. Но эта девчонка… Буквально свалилась мне на голову. Непослушные каштановые волосы, веснушки на носу, потерянный испуганный взгляд. Она напомнила мне меня, но я не знаю, что за новое чувство поселилось глубоко в кишках. Кого больше мне захотелось защитить, эту маленькую немую девчонку или ту, которую я в ней видела. Да, кстати об этом. — Что такое? Проглотила язык, карапуз? Я не особо заботилась о происходящим. В голове все еще гудело и шумело, а на мир я едва глядела из-под толщи плотных вод. Она последовала за мной до моего жилища, а я не была против. Точнее, была, но после того, как девчонка проигнорировала все мои слова, перестала пытаться. Живой человек стал ниточкой, с которой я не до конца терялась внутри нейронных связей. — Знаешь, это даже забавно. Обычно я разговариваю с теми, кого не вижу. А сейчас я не могу поговорить с той, кто сидит прямо здесь, передо мной. — Я издала хриплый смешок. В горле будто застряли частицы песка. Пальцы инстинктивно погладили ее по щеке, взъерошили волосы. А малявка захихикала, отнимая мою руку от своей головы. — Судьба имеет идиотское чувство юмора. На время рядом с ней я почувствовала себя нормальной. Не Паудер, не Джинкс, просто… кем-то. Когда она нацарапала свое имя розовым мелком на клочке бумажки и, вручив его мне, чтобы с широко раскрытыми взбудораженными глазами начать трогать мой хлам, я стала думать, ел ли этот ребенок хоть что-то. Сегодня? Вчера?! Ее родителей убили силовики, как и моих родителей? Но пока разум не дошел до мысли, что я, я причина новому восстанию, мы с Ишей направились на поиски еды. Я вообще не понимала, голодна ли, пока не почувствовала запах уличной стряпни.

***

Почему ты мне не отвечаешь? Почему ты появляешься только тогда, когда моя голова окунается в тот самый день? И не сказать, что я счастлива переживать это снова и снова. Иногда я так сильно слетала с катушек, кричала и плакала, умоляла тебя вернуться, что Ише приходилось вцепляться в меня, что не оторвать. Карапуз как будто припаивалась к моей коже и не отпускала, пока сама не засыпала, а мне оставалось пялиться на неон, терпеть гудящую боль в голове и онемение в солнечном сплетении. Но знаешь, больше у меня нет причин оставаться здесь, если ты действительно ушел. — Давай. Я готова. Горло сдавила тяжелая механическая перчатка. Вай возвысилась надо мной, как над самым значимым противником. Представляю, как она хотела со мной расправиться. Что ж, я дала ей шанс. Но этот чертов ребенок. Как пуля мгновенно встала между мной и мисс толстые руки. Ее теплое тельце прижалось к груди, заменяя удушение от перчатки тяжестью в районе легких. Слышно напряженное дыхание со всех сторон, одно из них принадлежало мне. Я разрывалась между мыслями. Одни твердили, что не должно так быть, я заслуживала получить освобождение, момента, когда моя драгоценная сестренка дотронется до меня в последний раз, опустив веки пальцами. О, я знала, что до конца жизни она будет оплакивать Паудер. Но там за этими словами скрывалось постыдное сомнение, надежда. Я не сумела ее оторвать от себя. Что могло быть проще, казалось бы. Но эта малявка такая цепкая, как я в ее возрасте. Возможно, ее тоже бросали слишком часто. Ее тихое хныканье и плачь раздавались прямо мне на ухо, и я тоже, нервничая, стала ощущать напряжение в горле и чувство безысходности, расползающееся по венам, как шиммер. Потому что ребенок не должен пострадать. Я не хотела, чтобы из-за меня погиб кто-то еще. Никто, кроме меня самой. Я поняла, что чувствовал ты. Поняла, почему принял. Но мне это не надо, пап. Мне нужен ты. Пока голубки на периферии переживали кризис, я уже сдалась, неосознанно обнимая малышку, вместо того, чтобы сорвать ее с себя, как чеку с гранаты. Слабая. Решила придумать себе причину остаться. Но я считала, что не достойна такой преданности, когда у Иши было диаметрально противоположное мнение на этот счет. На моем лице порезы и ссадины. Эта сучка Кэйтлин отстрелила мой любимый средний палец. Но она все равно будет знать, куда ей идти. Я уже мысленно проектировала улучшенный вариант. Все это не важно теперь, когда я поняла, что ребенок от меня никуда не уйдет, уже наверняка. Я не позволю. Я зажала ее между спинкой дивана и своей грудью. Места было немного, но нам хватало. Зарываясь носом в ее пыльные от взрывов волосы, я находила в этом успокоение. Чувствовалось сердцебиение и теплое дыхание на коже. Я помню, когда я еще была Паудер, Вай также зажимала меня между стеной у кровати и собой. Даже если мы ссорились, и я не хотела с ней разговаривать. Она всегда заставляла меня с ней помириться. Былые дни, которых не вернуть. Я бы предпочла, чтобы воспоминания о прошлом испарились также легко, как мои губы, образующие букву «о», позволяли «бум» появиться на свет. Уши неосознанно ловили звук скребшихся о железную поверхность лапок жуков, а рука поглаживала лопатки ребенка, чтобы убедить не только ее в своем присутствии, но и себя в ее. Мне пришлось нести Ишу на руках до самого логова. От оружейного масла было проще избавиться. Я почти восхищена. Потом детская истерика, удары маленькими кулачками... Это лишь усиливало стук в висках. Дети такие дотошные. Как ты справлялся со мной, а? А я, как известно, почти не менялась. Чокнутые не меняются. Я могла внушать себе раздражение и отчитывать ее за попытку спасти, но через мычание и слезы я понимала, на что та злилась. И я не могла ее винить, ведь находила отклик, похожий на шип, воткнутый в сердце. Я собиралась ее оставить. Иша ревела, пока не уснула. Я придумывала ей сказки о гиенах и львах, о том, как соперники в редких случаях могли найти в компании друг друга поддержку. Знаю, сопливо, но цель оправдывает средства. Поэтому позже сквозь мои пальцы проходили лохматые каштановые волосы, а дыхание щекотало шею. Ты тоже чувствовал себя неправильно, когда думал о моем режиме сна или о том, что следует сначала меня искупать, а потом накормить, даже несмотря на то, что ни купаться, ни есть никто не хотел? Ты тоже чувствовал… страх? Худший побочный эффект моего супер-дупер оживления это осложнившаяся бессонница. Теперь мне приходилось контролировать свое тело, когда слышала их, чтобы не разбудить карапуза. Спасибо, пап. Если бы ты только пришел ко мне. Пожалуйста, пап, вернись… Покрепче прижав к себе Ишу, я вынужденно, но беззвучно заревела сама. Слышно вдалеке, как жук перелетел на другое место. Мои слезы впитывались в диван. Если с ней что-то случится… Мне придется создать что-то гораздо больше Рыбьих костей. И тогда мы все отправимся к тебе.