Жги танцпол, ломай половицы!

Беспощадные огни танцпола слепят, так и норовят выжечь сетчатку к чертям собачьим. Музыка орёт на всё помещение так, что невольно закладывает уши. Апельсиновый сок в традиционном красном стаканчике кажется чересчур кислым. Всё здесь чересчур. Всё слишком. Может, от того, что я вовсе не хотела приходить? Может, от того, что здесь мне просто-напросто нет места? Мне бы очень хотелось его найти, но... Но все это просто не для меня. Яркие огни, оглушающая музыка, весёлый бой чужих туфель по половцам. Всё это такое манящее, такое притягательное. Даже смешно. Куда мне весь этот шум, весь этот праздник, если я и трёх шагов самостоятельно пройти не могу? Взгляд медленно стекает вниз, концентрируясь на ногах. На моих собственных ногах. Они, затянутые в чёрные сетчатые колготки, наверное, смотрятся даже сексуально. Но какая разница, если толку от них, как от козла молока? Хех... Сразу вспоминаются горькие как уголь слова матери, которые она так часто извергала из себя в детстве, когда я никак не могла с первого раза перепустить ступеньку, и мы были вынуждены пару мгновений простаивать на лестнице в ожидании того, когда у меня наконец, получится. – Ну, давай тогда мы их тебе отрежем к херам собачьим, всё равно толка от них никакого! – звенело на всю улицу. И я каждый раз плакала. Гнусно, навзрыд. Несмотря ни на что, я любила и люблю свои ноги. По крайней мере, настолько, чтобы не захотеть их лишиться. Даже сейчас. Даже в сотни тысяч таких же моментов. А толпа вокруг всё скачет, движется в неровном, рябящем потоке танца, становясь одним целым. Бодрым, живым. Всё хорошо. Всё в порядке. Никто ни в чём не виноват. Я ни в чём не виновата. Просто так получилось. Так нужно было. Но сколько бы я не уговаривала, сколько бы не убеждала себя, легче не становилось. Никогда. Мне было больно. Чертовски больно. Пускай эта боль подкрадывается ко мне и не так часто, чтобы жаловаться. Я такая, какая есть, и против этого не попрёшь. Но за все шестнадцать лет моей скромной жизни мне так и не удалось втемяшить себе это в голову. Вздрагиваю, не сразу осознав, что кто-то крепко стискивает мои ладони. – Ты в порядке? – ласково спрашивает виновница сие торжества. Писклявый голосок тонет в какофонии непрекращающейся музыки так, что я трудом могу разобрать, что именно она мне тут втирает. – Что-нибудь болит? Наконец поняв, что именно эта Мисс Добро и Позитив у меня спрашивает, я привычно отмахиваюсь. – Нет-нет, Ноэль. Всё в порядке. Просто устала немного. Блондинка сжимает мои ладони ещё крепче. Во взгляде её затаилось то, что я ни с чем и никогда не спутаю. Жалость. Ей меня жалко. Жалко до глубины души. А меня тошнит. Выворачивает наизнанку. То ли от гнева, то ли от печали. Ненавижу. Боже, как же я ненавижу всё это дерьмо! Я вам что, бездомный котёнок или, может, выжженная войнами земля? Что во мне есть такого, что заставит всех смотреть на меня с жалостью?! Я не умираю, не медленно разлагаюсь на больничной койке. Со мной всё в порядке! – Как скажешь. – Ноэль освобождает мои пальцы из своих липких невыносимых пут.– Если что понадобится, зови, хорошо? Бурчу что-то нечленораздельное в ответ, и блондинка уходит, снова восоеденяясь с бурлящей толпой. Зачем она вообще меня пригласила? Нас даже хорошими знакомыми не назвать, что уж говорить о друзьях. Ах, точно! Ей же меня жалко. Жалко смотреть, как тощая бледная фарфоровая куколка, одна одинёшенька на инвалидном кресле штрихует клеточки в тетради, лишь бы убить время и скорее пойти домой. Который раз в жизни мне хочется недовольно харкнуть на пол, но воспитание не позволяет. Вот так всегда: в одну секунду заботятся, в другую бросают в одиночестве, как изодранного плюшевого мишку. А зачем любить что-то неправильное, искажённое, сломанное, если кругом тьма-тьмущая целого, выбирай не хочу! Был бы тут стол с чем-нибудь вкусненьким, я бы и слова не сказала. Просто подъехала к нему бы и запихала в себя столько сладкого, что щёки бы лопнули. Но, к моему большому сожалению, здесь нет нихуя, кроме грёбаного танцпола! Минуло ещё несколько треков, когда чужая тяжёлая лапища обрушилась мне на голову, испортив укладку, над которой так упорно работала Ториэль этим утром. – Какие люди в Голливуде! – нараспев восклицает знакомый грубоватый голос. — И тебе привет, Сьюзи. – сухо отвечаю я с толикой раздражения. Дело не в том, что я как-то плохо отношусь к этой личности. Просто меня уже настолько всё заебало, что шутки про верёвку и мыло были бы очень даже уместны. А типикал бунтарка тут же привычно присаживается на корточки у меня под боком. – Не, думала, что ты тоже тут. Кажись, Ноэлька к себе на ДР весь город притащила, — ухмыляется девушка, сверля белобрысую макушку взглядом. Она всегда была такой грубоватой, может, даже немного взбалмошной. Уроки частенько прогуливала, шкодила по-мелочи. Учителя обычно смотрели на всё это сквозь пальцы, потому что знали, что девочка не в подворотнях прохлаждается, а трудиться в поте лица на подработках. Да и оценки и её не сказать, что плохие. – Скорее пару подруг и целую кучу "обездоленных бедняжек". – зло скалюсь я, в сердцах проклиная её лицемерную благодетель. – Точняк. – Сьюзи даёт мне звонкий кулачок. Пару мгновений спустя она с подозрением вглядываться в моё лицо – Ты чё нос повесила? Стряслось чего? – Не... – лениво тену я. – Да у тебя рыло, как на похоронах! – Скучно мне... – признаюсь я, скрипя зубами. – Ну, это понятное дело. Сидишь тут одна одинёшенька, – Сьюзи лезет носом мне в стакан, принюхиваясь к его содержимому. – Ещё и без алкашки. Так и от тоски помереть не долго! Смутьянка в мгновение ока встаёт, оказываясь в моём поле зрения, и поднимает меня, крепко держа за руки. Мне понадобилось несколько секунд, чтобы как следует встать на ноги. Вот опять она чудит! И в школе тоже самое: то спиздит у меня геймбой с разрешения, конечно, и будет всю перемену трещать, какой Чармандер милашка, то, заметив, что я опять что-то калякаю в тетради, сядет со мной и начнёт учить рисовать аниме тяночек. Хех, в этом вся Сьюзи. Спонтанная, бесцеремонная. И не буду врать, мне в ней это даже нравится. Я легко опираюсь на её руки. Они кажутся такими твёрдыми, крепкими, надёжными. Мне очень нравится люди с такими руками. Такие люди не носятся со мной, как с хрустальной драгоценной фигуркой, что может треснуть от единого дуновения ветерка, а как с самым обычным человеком. – Ч-что ты делаешь? – глупо хлопаю ресницами, всматриваясь в жёлтые, точно янтарь, глаза. Те хитро блестят так, будто я уже знаю ответ. – Пытаюсь растрясти твои окаменевшие косточки, конечно! – добродушно улыбается Сьюзи и тащит меня в сторону толпы, подальше от коляски. Я нервно оглядываюсь назад, высматривая вдали давно опостылый, но такой нужный предмет. — Да не уроню я тебя, не ссы! — В своей обычной манере успокаивает меня Сьюзи. Весь зал оглушают знакомые ноты легендарного рока, прямиком из задворок 2Ка17. Бунтарка делает первые шаги в сторону. Я за ней, будто кораблик, послушный капитану у штурвала. Наверное, со стороны мы выглядим чертовски странно: я больше похожа на марионетку, чем на живого человека. Так же сковано и неуклюже переступаю с ноги на ногу в отчаянных попытках догнать своего весёлого кукловода. Ноги, как всегда, кажутся какими-то тяжёлыми. Да и сама я не сказать, что очень поворотлива. Недовольно фыркаю, когда мне прилетает хороший такой щелбан от моей партнёрши. – Лобешник хоть от пола отлепи. – Я пытаюсь не отдавить тебе ноги! – Да хуй с ними, хоть переломай всё к чёртовой матери! Всё же отрываю взгляд от своих высоких темно-синих ботинок на шнуровке. Получить ещё порцию щелбанов ой как не хочется. Расслабляюсь. Всецело отдаюсь движению, становясь частью бурлящей живой толпы. Устаю неприлично быстро, но продолжаю. Продолжаю. И пусть завтра будет больно. Мне слишком хорошо. Я слишком счастлива! Ненароком валю Сьюзи на пол, придавливая её сверху всем своим весом. Душа тут же сваливает в самые пятки. Лишь бы она не слишком сильно ударилась головой! Лишь ей было не слишком больно! Но вопреки всем моим опасениям, Сьюзи лишь звонко смеётся, снова запустив руку мне в волосы. И я смеюсь вместе с ней. Ноги так болят, что я сомневаюсь, смогу ли теперь вообще подняться. Но я счастлива. Чертовски счастлива. Потому что не одна. Потому что, наконец, кто-то рядом. Со мной, на этом грязном холодном полу, окружённый толпой, музыкой и светом.