гранатовая символика

глэм дрожит в его руках, маленький, узкокостный, вцепившийся до белых костяшек в его футболку. дрожит беззвучно, но — почти вибрирует, как бомба. чес сглатывает. это неприлично и некрасиво — думать в такой момент о чëм-то, кроме чужого горя, но мысли словно специально ускользают, утекают вместе с каждым осторожным, чтобы не спугнуть, выдохом, отказываются оставаться в голове. он больше всего на свете хочет поддержать и утешить — за глэма болит сердце, жмëтся через проволоку рëбер и бумагу кожи, — но в голове нет ни единого слова, лишь навязчивая потребность в действии: поднять острый подбородок и расцеловать кипенно-белое лицо. паническое 'я не знаю, что сказать'. ужасающее 'я не понимаю, как правильно поступить'. волосы вьются от влаги, холодные, тяжело пахнущие ладаном — от этого запаха у чеса всегда кружится голова и хочется прижаться ближе, обнять, спрятать глэма, этого солнечного мальчика с золотой кровью, себе в средостение. ткань на плече промокла — от волос этих. 'я люблю тебя'. в душной стерильной тишине взрывается всхлип, хрипло, сдавленно — чес сам практически плачет, кусает губы. чувство вины выстилает каждую внутреннюю полость. глэм плачет — его колотит так, что страшно, и чес сжимает его крепче, держа, пытаясь не дать рассыпаться. 'я не знаю, как показать тебе любовь'. не знать — страшно. но этот солнечный мальчик поднимает лицо и смотрит: больно, выбивая воздух из лëгких. смотрит в упор, строго, серьёзно — будто бы всë ещё себастьян, затравленный волчонок-альбинос, и говорит: — можно я..? — и на этом его запал пропадает, уступая привычной нерешительности, страху перед запретами, даже, наверное, стыду. чес не знает, что именно он хочет попросить, но у него всегда: — да. и глэм прижимается в поцелуе, ещë ближе, будто желая врасти в него, сплестись плавниками, нежно и тревожно — почти яростно. забирается ледяными руками под футболку, губами холодными тычется в шею, слепо, как будто бы без желания, как будто бы даже с ненавистью, и чесу совсем не хочется — чесу просто страшно за его состояние. — глэм, эй... может, лучше не надо..? — я хочу, — глаза у него как у зверя, попавшего в капкан и готового отгрызть себе лапу чтоб освободиться. — я уверен. 'я не уверен, что ты уверен'. чес жмурится и целует уже сам. раз глэм так сказал — он не будет сомневаться в его словах. они делали что-то подобное раньше — раз или два, под толщей эмоций сейчас и не вспомнить, так что глэм понимает, на что соглашается. у него твëрдые сухие мышцы, но холодная влажная кожа, его хочется согреть, укутать в плешивый плед с пуделями, чаем, в конце концов, напоить; но чес осторожно, стараясь понять без слов, что глэму сейчас нужно, расстëгивает вслепую его рубашку, стягивает мокрую ткань с плеч, швыряя куда-то в темноту, и обнимает его за шею, позволяя целовать себя. звери не целуются. глэм не зверь. глэм просто хочет чего-то, что может получить только так. они поговорят потом. он смелее, чем обычно в такие моменты, — нетерпеливее, дëрганнее, кусает больнее, просит неожиданно: — оставь мне засосы. раньше он просил их не оставлять. чес слушается, нерешительно и робко — ключицы твëрдые, но под губами мягкое, нежное, доверчивое. пульс оглушительно бьëтся прямо в голове. кончики пальцев дрожат. лицо пылает. дыхание редкое и резкое, в черноте едва различим белëсый силуэт, пряжка звенит почти оглушительно — колена между ног хватает, чтобы выгнуло. футболка задрана, но и без неë жарко. хочется к глэму притронуться — почти больно, насколько, — но он не решается делать что-то без его прямой просьбы, лишь заворожëнно смотрит, как изящные руки возятся с уже его ремнëм. на одном из предплечий шрамы — он старается не обращать внимание. это не то, что глэму сейчас нужно. 'ты такой красивый. чертовски красивый'. ладонь его тоже жëсткая, костлявая, но плевать — лишь бы он продолжал делать то, что хочет: чес счастлив позволить ему всë на свете, даже довести до такого нуждающегося, размазанного, безмозглого состояния. он хнычет в ответ на каждое рваное движение, цепляется за напряжëнные плечи и лепечет в поцелуй: — пожалуйста... это почти грубо — глаза у глэма совсем ошалевшие, он больше грызëтся, чем целует, сжимает так сильно, что чеса крупно колотит. на глазах выступают слëзы, и он стонет высоко, неконтролируемо, не слыша себя сквозь пелену в ушах. и в самом деле, маленькая смерть. воздуха не хватает, чтобы отдышаться. тело совсем ватное. — я могу... — я сам. смотреть стыдно — он впивается взглядом выше: в тонкие линии рëбер, в багровые следы над грудью, рваное движение кадыка, поджатые губы. трепещущие ресницы и заломленные брови. глэм почти не издаëт звуков — замирает, до боли сжимает ему плечо, издаëт какой-то сломанный вздох и наконец смотрит в глаза. — спасибо. — да без проблем... поцелуй слишком нежный, даже целомудренный, на фоне происходящего — они льнут друг к другу, и плевать на остывающие следы между животами. плевать на всë. на сумасшедшего отца, шляющуюся неизвестно где мать, незнание, как жить дальше. пока они соприкасаются — плевать. у него уже есть самое главное. сейчас они вытрутся, оденутся, и он всё-таки укутает глэма в плед. сейчас. только целоваться закончат.